Но какое это было блаженство.
Она никогда больше не решится посмотреть ему в лицо.
Он во всем оказался прав.
Правильно сделал, что не женился на ней, она ничтожество, не лучше шлюхи.
Нет, хуже, ведь эти несчастные отдаются за кусок хлеба.
Да еще в этом доме, куда Дороти привезла ее, одинокую, убитую горем!
Плечи ее затряслись от рыданий.
Теперь все пропало.
Она думала, что изменилась, что она теперь сильнее, что вернулась в Гонконг обновленной; новые мысли порхали в душе, как желтые бабочки на солнце, она так надеялась, что стала лучше; свобода, как светоч, манила ее за собой, и мир расстилался перед ней широкой равниной, по которой она могла идти легким шагом, с высоко поднятой головой.
Она думала, что избавилась от похоти и низменных страстей, что может впредь жить чистой, здоровой духовной жизнью. Она сравнивала себя с белыми цаплями, что в сумерки не спеша пролетают над рисовыми полями, подобно высоким мыслям, переставшим враждовать друг с другом. А оказалась рабой.
Слабой, безвольной.
Впереди безнадежность, напрасны старания, она – падшая женщина.
Обедать она не пошла.
Послала слугу сказать Дороти, что у нее болит голова и она лучше побудет у себя в комнате.
Дороти явилась и, увидев ее заплаканные глаза, мягко и сочувственно поговорила о каких-то пустяках.
Китти поняла: Дороти решила, что она плакала об Уолтере, и, как хорошая, любящая жена, уважает ее столь естественную скорбь.
– Я понимаю, как вам тяжело, дорогая, – сказала она уходя. – Но мужайтесь.
Ваш муж, я уверена, не хотел бы, чтобы вы так о нем горевали.
77
Но на следующий день Китти встала рано и, оставив Дороти записку, что ушла по делам, села в трамвай и поехала вниз, в город.
По людным улицам, среди машин, паланкинов и рикш, в пестрой толпе европейцев и китайцев, она добралась до конторы пароходства.
Через два дня отходил пароход, первый за долгое время, и она решила во что бы то ни стало попасть на него.
Когда кассир сказал ей, что все места проданы, она попросила провести ее к директору.
Она назвалась, и директор, с которым она была знакома, вышел в приемную и пригласил ее к себе в кабинет.
Он был осведомлен о ее положении и, когда она изложила свою просьбу, велел принести список пассажиров.
Пока он, растерянно хмурясь, просматривал список, Китти твердила свое:
– Умоляю вас, сделайте для меня, что можете.
– Любой человек в колонии сделает для вас все возможное, миссис Фейн.
Он послал за клерком, задал ему несколько вопросов, потом кивнул.
– Сообразим кое-какие передвижки.
Я знаю, как вам важно уехать поскорее, уж мы для вас постараемся.
Могу предложить вам небольшую отдельную каюту.
Думаю, это вам подойдет.
Она поблагодарила его и вышла приободренная.
Бежать!
Больше она ни о чем не думала: бежать!
Она послала телеграмму отцу, предупредить о дне приезда. О смерти Уолтера она его уже известила. А потом поехала обратно к Дороти и все ей рассказала.
– Ужасно жаль расставаться с вами, – сказала эта добрая душа, – но я, конечно, понимаю, как вас тянет к родителям.
После возвращения в Гонконг Китти еще не была в своем доме, откладывала со дня на день.
Она боялась войти в этот дом, встретиться с населяющими его воспоминаниями.
Но больше откладывать было нельзя.
Таунсенд договорился о продаже мебели и нашел, кому передать аренду. Но оставалась еще одежда, ее и Уолтера, ведь в Мэй-дань-фу они взяли с собой совсем немного; оставались книги, фотографии, всякие мелочи.
Китти все это было безразлично, ей хотелось одного – поскорее порвать с прошлым, но она понимала, что в колонии косо посмотрели бы на ее распоряжение пустить все это добро с торгов.
Нужно было упаковать его и отправить ей в Англию.
И после второго завтрака она собралась в путь.
Дороти предложила поехать с ней и помочь, но Китти сказала, что предпочитает все сделать одна.
Согласилась только на предложение Дороти послать с нею двух слуг – пусть укладывают вещи под ее руководством.
Дом оставался на попечении старшего боя, он и открыл Китти дверь.
Странно было переступить этот порог как чужой.
В доме было чисто прибрано, все по своим местам, хоть сейчас пользуйся, но, хотя день был теплый и солнечный, в молчащих комнатах царило холодное запустение.