Я тебе уступила, потому что хотела тебя.
Но это была не я – та мерзкая, скверная, развратная женщина.
Это не я лежала на постели, задыхаясь от твоих ласк, когда моего мужа только что опустили в могилу, а твоя жена была так добра ко мне, так бесконечно добра.
То был зверь, который живет во мне, темный, страшный, как злой дух, и я его не признаю, я его ненавижу, презираю.
Стоит про это вспомнить, тошно становится, как будто меня сейчас вырвет.
Он слегка нахмурился и ответил с коротким смешком:
– Я, знаешь ли, человек достаточно терпимый, но иногда ты меня просто шокируешь.
– Что ж поделаешь, очень жаль.
А теперь уходи.
Ты очень неинтересный и мелкий человек, с тобой и говорить всерьез глупо.
По тому, как потемнели его глаза, она поняла, что он рассержен не на шутку.
Каким же облегчением будет для него с ней распроститься – как всегда, учтиво, по-дружески.
Ей стало смешно, когда она представила себе, как вежливо они пожимают друг другу руки и он желает ей счастливого пути, а она благодарит его за гостеприимство.
Но тут выражение его изменилось.
– Дороти мне сказала, что ты ждешь ребенка.
Она слегка покраснела, но осталась неподвижна.
– Совершенно верно.
– Уж не я ли, случайно, отец?
– Нет-нет, это ребенок Уолтера.
В тоне ее была излишняя горячность, и она сама услышала, что прозвучало это неубедительно.
– Ты уверена? – Он озорно улыбнулся. – Как-никак вы с Уолтером были женаты не день и не два, а ничего не случилось.
И сроки совпадают.
Мне кажется, что он скорее мой, а не Уолтера.
– Я бы лучше себя убила, чем родить от тебя ребенка.
– Да брось, что за глупости.
А я так был бы очень рад и горд.
И хорошо бы родилась девочка, а то с Дороти у нас были одни мальчишки.
Впрочем, долго сомневаться ты не будешь, мои все трое – вылитый мой портрет.
К нему вернулось хорошее настроение, и она поняла почему.
Если ребенок его, то она никогда не будет от него свободна, хоть бы им и не довелось больше свидеться.
Его власть над ней сохранится, и это, пусть косвенно, но неотвратимо, наложит печать на все дни ее дальнейшей жизни.
– Такого законченного болвана я еще не встречала, – сказала она.
78
Когда пароход входил в марсельскую гавань, Китти, любуясь ломаными очертаниями залитого солнцем берега, вдруг заметила золотую статую Мадонны, воздвигнутую на церкви Святой Марии Милостивой как символ защиты плавающих по морям.
Ей вспомнилось, что сестры монастыря в Мэй-дань-фу, навсегда покидая родину, смотрели на эту статую, пока она не превратилась в маленький язычок золотого пламени в синем небе, и пытались молитвой смягчить щемящую боль расставания.
Она стиснула руки и вся обратилась в мольбу неведомо каким силам.
Во время долгого, спокойного морского перехода она непрестанно думала о том страшном, что с нею случилось.
Она не понимала себя.
Это было так неожиданно.
Что же это ею овладело, когда она, всем сердцем презирая Чарли, сладострастно уступила его нечистым ласкам?
Ярость, отвращение к самой себе переполняли ее.
Казалось, ей вовек не забыть этого унижения.
Она плакала.
Но по мере удаления от Гонконга эти ощущения постепенно теряли свою остроту.
Уже казалось, что все это произошло в другом мире.
Так бывает с человеком, который, очнувшись от внезапного припадка безумия, испытывает смятение и стыд, смутно припоминая нелепые, безобразные поступки, совершенные им, когда он перестал быть самим собой.
Но, зная, что он тогда не был самим собой, он чувствует, что хотя бы в собственных глазах заслуживает снисхождения.
Китти думала, что, может быть, у кого-нибудь и хватило бы великодушия не осудить, а пожалеть ее.
Но сама она только вздыхала при мысли о том, какой удар был нанесен ее самонадеянности.
Ей-то казалось, что дорога ее уходит вдаль прямая, легкая, а оказывается – дорога эта извилистая, и на каждом шагу ухабы.