Горничная сказала, что ее отец у себя в кабинете, и она тихонько отворила дверь: он сидел у огня с вечерней газетой в руках.
Когда она вошла, он поднял голову, отложил газету и суетливо вскочил с места.
– А-а, Китти, а я ждал тебя следующим поездом.
– Не хотелось тебя беспокоить, ты бы еще вздумал встречать меня, вот я и не сообщила точное время.
Он подставил ей щеку для поцелуя движением, которое она помнила с детства.
– А я тут просматривал газету, – сказал он. – Я уже два дня газет не читал.
Он, видимо, считал нужным оправдаться в том, что занимался таким обычным делом.
– Ну и правильно, – сказала она. – Ты, наверно, устал ужасно.
Ведь мамина смерть явилась для тебя неожиданностью?
С тех пор как они не виделись, он постарел, похудел.
Маленький, сухонький, аккуратный.
– Хирург сразу сказал, что надежды нет.
Она была больна больше года, но не хотела обращаться к врачам.
Хирург сказал, что у нее должны были быть сильные боли, просто чудо, как она их терпела.
– И никогда не жаловалась?
– Говорила иногда, что ей нездоровится, а на боли не жаловалась, нет. – Он помолчал, посмотрел на Китти. – Ты очень устала с дороги?
– Не очень.
– Хочешь взглянуть на нее?
– А она здесь?
– Да, ее привезли сюда из больницы.
– Да, пойду сейчас же.
– Мне пойти с тобой?
Что-то в его тоне заставило Китти бросить на него быстрый взгляд.
Он слегка отвернулся, отводя от нее глаза.
За последнее время Китти научилась безошибочно читать чужие мысли.
Недаром она изо дня в день прилагала все силы, чтобы по случайному слову или необдуманному жесту угадать тайные мысли мужа.
И сейчас она сразу уловила то, что отец пытался от нее скрыть.
Облегчение, вот что он чувствовал, огромное облегчение, и это его пугало.
Почти тридцать лет он был верным и преданным мужем, ни разу ни словом не отозвался плохо о своей жене, и теперь ему следовало горевать о ней.
Он всегда делал то, чего от него ожидали.
Он счел бы непозволительным хотя бы неосторожным взглядом или намеком выдать тайну – что он не испытывает того, что в данных обстоятельствах полагалось бы испытывать безутешному вдовцу.
– Нет, я лучше пойду одна, – сказала Китти.
Она поднялась по лестнице и вошла в большую, холодную, претенциозно обставленную комнату, материнскую спальню.
Как хорошо она помнила эту массивную мебель красного дерева и на стенах – гравюры по Маркусу Стоуну.
На туалетном столе все было расставлено и разложено в том неукоснительном порядке, которого миссис Гарстин всегда придерживалась.
Цветы казались не у места: миссис Гарстин нашла бы, что держать цветы в спальне глупо, аффектированно и нездорово.
Их аромат не заглушал чуть едкого, кисловатого запаха, как от свежевыстиранного белья, который у Китти всегда связывался с этой комнатой.
Миссис Гарстин лежала на постели, руки ее были скрещены на груди, словно выражая покорность, которой она в жизни не одобрила бы.
Лицо было благообразно, даже внушительно – крупные, резкие черты, щеки, ввалившиеся от долгих страданий, запавшие виски.
Смерть убрала с этого лица все мелкое, злое, оставила только силу характера.
Супруга древнеримского императора, да и только.
Китти поразило, что из всех мертвых людей, каких ей довелось видеть, только ее мать и в смерти выглядела так, словно эта неподвижная оболочка когда-то была обиталищем духа.
Горя она не чувствовала: долголетняя отчужденность в ее отношениях с матерью не оставила места для дочерней любви; и, вспоминая ту девочку, какой она сама когда-то была, она думала, что такой ее сделала мать.
Но, глядя на эту жесткую, властную, честолюбивую женщину, что лежала перед ней такая тихая и безмолвная сейчас, когда все ее суетные помыслы развеяны смертью, она смутно прозревала в этом некое возмездие.
Всю жизнь она ловчила, интриговала, все ее желания были низменны и недостойны.
Может быть, теперь, из какого-то иного мира, она оглядывается на свою земную жизнь с содроганием.
Вошла Дорис.
– Я так и думала, что ты приедешь этим поездом.
Решила забежать хоть на минутку.
Какой ужас, правда?