Бедная мамочка.
И бросилась Китти на шею, заливаясь слезами.
Китти поцеловала ее.
Она помнила, как мать всегда пренебрегала Дорис и баловала ее, Китти, как она ругала Дорис за то, что та некрасивая и скучная.
Неужели же Дорис в самом деле так потрясена ее смертью?
Впрочем, Дорис всегда отличалась чувствительностью.
Китти пожалела, что не может заплакать: Дорис сочтет ее бессердечной.
А она столько всего перенесла, что не в состоянии изображать скорбь, которой не чувствует.
– Ты к папе зайдешь? – спросила она, когда рыдания сестры поутихли.
Дорис утерла слезы.
Китти отметила, что от беременности Дорис еще подурнела и в черном платье вид у нее какой-то грубый и неряшливый.
– Нет, пожалуй.
Только опять расплачусь.
Бедный папочка, как он стойко держится.
Китти проводила ее в переднюю и вернулась к отцу.
Он стоял перед камином, газета была аккуратно сложена – видимо, с тем расчетом, чтобы она убедилась, что он больше не читает.
– Я не переодевался к обеду, – сказал он. – Решил, что теперь это не обязательно.
80
Они пообедали.
Мистер Гарстин обстоятельно рассказал Китти о болезни и смерти жены, упомянул, как тепло откликнулись на это событие друзья и знакомые (на столе лежали груды писем, и он вздохнул при мысли, что придется на них отвечать) и как он распорядился насчет похорон.
Потом они вернулись в кабинет.
Это была единственная во всем доме комната, где топили.
Он машинально взял с каминной полки свою трубку и стал ее набивать, но потом с сомнением поглядел на дочь и отложил трубку.
– Разве ты не будешь курить? – спросила она.
– Твоя мама не очень-то любила запах трубочного дыма после обеда, а от сигар я отказался еще во время войны.
У Китти сжалось сердце – надо же, шестидесятилетний мужчина не решается покурить у себя в кабинете!
– А я люблю запах трубки, – улыбнулась она.
Тень облегчения скользнула по его лицу, он снова взял трубку и закурил.
Они сидели друг против друга по обе стороны камина.
Он, видимо, почувствовал, что должен поговорить с дочерью о ее затруднениях.
– Ты, наверно, получила письмо, которое мама послала тебе в Порт-Саид.
Весть о смерти бедного Уолтера нас обоих сразила.
Мне он очень нравился.
Китти молчала, не зная, что ответить.
– Мама мне сказала, что ты ждешь ребенка.
– Да.
– И когда же?
– Месяца через четыре.
– Это будет тебе большим утешением.
Ты побывай у Дорис, посмотри ее мальчика.
Очень хороший мальчуган.
Они говорили более отчужденно, чем если б только что познакомились: ведь чужому человеку было бы с ней интереснее, а общее прошлое воздвигло между ними стену равнодушия.
Китти отлично понимала, что никогда не старалась заслужить его любовь, в доме с ним никто не считался, его принимали как должное – кормилец, которого слегка презирали, потому что он не мог обеспечить семье более роскошного существования; но ей-то казалось, что он как отец не может не любить ее, и неожиданностью явилось открытие, что никаких чувств он к ней не питает.
Она помнила, что он на всех нагонял скуку, но ей в голову не приходило, что и ему с ними скучно.
В нем, как и прежде, чувствовалась мягкая покорность, но невеселая прозорливость, рожденная страданием, подсказывала Китти, что хотя он, вероятно, никогда в этом не признавался даже самому себе и никогда не признается, – что, в сущности, она ему не симпатична.
Трубка его плохо тянула, он встал, чтобы поискать, чем бы ее прочистить.
А может, просто хотел скрыть неловкость.
– Мама хотела, чтобы ты пожила здесь до рождения ребенка, она собиралась распорядиться, чтобы тебе приготовили твою прежнюю комнату.
– Да, я знаю.
Обещаю, что не буду тебе мешать.