– Дело не в этом.
В то время было совершенно ясно, что тебе следует ехать не куда-нибудь, а только в отчий дом.
Но мне, понимаешь ли, только что предложили пост главного судьи на Багамах, и я принял это предложение.
– Ох, папа, как я рада!
Поздравляю тебя.
– Предложение это немного запоздало, я уже не мог сообщить о нем твоей покойной матери.
Оно доставило бы ей большое удовлетворение.
Вот она, горькая ирония судьбы!
После всех своих хлопот, унижений и разочарований миссис Гарстин умерла, так и не узнав, что ее честолюбивый замысел все же осуществился.
– Я отплываю в начале будущего месяца.
Этот дом я, разумеется, поручу продать, думал продать и мебель.
Мне очень жаль, что ты не сможешь остаться здесь жить, но, если тебе захочется взять что-нибудь из мебели, чтобы обставить квартиру, мне доставит истинное удовольствие тебе это подарить.
Китти глядела в огонь.
Сердце у нее колотилось, даже странно было, до чего она вдруг разволновалась.
Наконец она заставила себя заговорить.
Голос слегка дрожал.
– А мне с тобой нельзя поехать, папа?
– Тебе?
Ох, моя дорогая… – Лицо его вытянулось.
Китти часто слышала это выражение, но считала, что так просто говорится, а тут впервые увидала воочию, да так явственно, что даже испугалась. – Но ведь все твои друзья здесь, и Дорис здесь.
Я думал, тебе будет гораздо лучше, если ты снимешь квартиру в Лондоне.
Я не знаю в точности, какими средствами ты располагаешь, но рад буду вносить квартирную плату.
– Денег у меня на жизнь достаточно.
– Я еду в совершенно незнакомое место.
Какие там условия – понятия не имею.
– К незнакомым местам мне не привыкать.
Лондон для меня теперь ничто.
Мне здесь нечем было бы дышать.
Он закрыл глаза, и ей показалось, что он сейчас заплачет.
Лицо его выражало безграничное горе.
Сердце разрывалось, на него глядя.
Она не ошиблась: смерть жены была для него избавлением, и теперь эта возможность полностью порвать с прошлым сулила ему свободу.
Он уже видел впереди новую жизнь и наконец, после стольких лет, покой и призрак счастья.
Сердцем она поняла, как он настрадался за тридцать лет.
И вот он открыл глаза, не удержавшись от тяжелого вздоха.
– Разумеется, если тебе хочется ехать, я буду очень рад.
Жалкое зрелище.
Борьба была короткой, он покорился чувству долга.
В этих немногих словах было отречение от последней надежды.
Она встала и, подойдя к его креслу, опустилась на колени, сжала его руки.
– Нет, папа, я поеду, только если ты этого захочешь.
Довольно ты жертвовал собой.
Хочешь ехать один – поезжай.
А обо мне не думай.
Он высвободил руку и погладил ее по пышным волосам.
– Разумеется, поедем вместе, милая.
Ведь я как-никак твой отец, а ты вдова и одна на свете.
Раз тебе хочется быть со мной, с моей стороны было бы дурно не хотеть этого.
– Да нет же, я не предъявляю на тебя никаких прав как дочь, ты мне ничего не должен.
– Ну что ты, моя дорогая…