Загляните в календарь, и вы узнаете, какой величины площадь освещали в тот вечер ее лучи.
Лихорадка весны была в полном разгаре, а за ней должна была последовать сенная лихорадка.
В парках показались молодые листочки и закупщики из западных и южных штатов.
Расцветали цветы, и процветали курортные агенты; воздух и судебные приговоры становились мягче; везде играли шарманки, фонтаны и картежники.
Окна пансиона миссис Мэрфи были открыты.
Кучка жильцов сидела на высоком крыльце, на круглых и плоских матах, похожих на блинчики.
У одного из окон второго этажа миссис Мак-Каски поджидала мужа.
Ужин стыл на столе.
Жар из него перешел в миссис Мак-Каски.
Мак-Каски явился в девять.
На руке у него было пальто, а в зубах трубка. Он попросил извинения за беспокойство, проходя между жильцами и осторожно выбирая место, куда поставить ногу в ботинке невероятных размеров.
Открыв дверь в комнату, он был приятно изумлен: вместо конфорки от печки или машинки для картофельного пюре в него полетели только слова.
Мистер Мак-Каски решил, что благосклонная майская луна смягчила сердце его супруги.
— Слышала я тебя, — долетели до него суррогаты кухонной посуды.
— Перед всякой дрянью ты извиняешься, что наступил ей на хвост своими ножищами, а жене ты на шею наступишь и не почешешься, а я-то жду его не дождусь, все глаза проглядела, и ужин остыл, купила какой-никакой на последние деньги, ты ведь всю получку пропиваешь по субботам у Галлегера, а нынче уж два раза приходили за деньгами от газовой компании.
— Женщина, — сказал мистер Мак-Каски, бросая пальто и шляпу на стул, — этот шум портит мне аппетит.
Не относись презрительно к вежливости, этим ты разрушаешь цемент, скрепляющий кирпичи в фундаменте общества.
Если дамы загораживают дорогу, то мужчина просто обязан спросить разрешения пройти между ними.
Будет тебе выставлять свое свиное рыло в окно, подавай на стол.
Миссис Мак-Каски тяжело поднялась с места и пошла к печке.
По некоторым признакам Мак-Каски сообразил, что добра ждать нечего.
Когда углы ее губ опускались вниз наподобие барометра, это предвещало град — фаянсовый, эмалированный и чугунный.
— Ах, вот как, свиное рыло? — возразила миссис Мак-Каски и швырнула в своего повелителя полную кастрюльку тушеной репы.
Мак-Каски не был новичком в такого рода дуэтах.
Он знал, что должно следовать за вступлением.
На столе лежал кусок жареной свинины, украшенный трилистником.
Этим он и ответил, получив отпор в виде хлебного пудинга в глиняной миске.
Кусок швейцарского сыра, метко пущенный мужем, подбил глаз миссис Мак-Каски.
Она нацелилась в мужа кофейником, полным горячей, черной, не лишенной аромата, жидкости; этим заканчивалось меню, а, следовательно, и битва.
Но Мак-Каски был не какой-нибудь завсегдатай грошового ресторана.
Пускай нищая богема заканчивает свой обед чашкой кофе.
Пускай делает этот faux pas.
Он сделает кое-что похитрее.
Чашки для полоскания рук были ему небезызвестны.
В пансионе Мэрфи их не полагалось, но эквивалент был под руками.
Он торжествующе швырнул умывальную чашку в голову своей супруги-противницы.
Миссис Мак-Каски увернулась вовремя.
Она схватила утюг, надеясь с его помощью успешно закончить эту гастрономическую дуэль.
Но громкий вопль внизу остановил ее и мистера Мак-Каски и заставил их заключить перемирие.
На тротуаре перед домом стоял полисмен Клири и, насторожив ухо, прислушивался к грохоту разбиваемой вдребезги домашней утвари.
«Опять это Джон Мак-Каски со своей хозяйкой, — размышлял полисмен.
— Пойти, что ли, разнять их?
Нет, не пойду.
Люди они семейные, развлечений у них мало.
Да небось скоро и кончат.
Не занимать же для этого тарелки у соседей».
И как раз в эту минуту в нижнем этаже раздался пронзительный вопль, выражающий испуг или безысходное горе. — Кошка, должно, — сказал полисмен Клири и быстро зашагал прочь.
Жильцы, сидевшие на ступеньках, переполошились Мистер Туми, страховой агент по происхождению и аналитик по профессии, вошел в дом, чтобы исследовать причины вопля.
Он возвратился с известием, что мальчик миссис Мэрфи, Майк, пропал неизвестно куда.
Вслед за вестником выскочила сама миссис Мэрфи — двухсотфунтовая дама, в слезах и истерике, хватая воздух и вопия к небесам об утрате тридцати фунтов веснушек и проказ.