— Не могу сказать, что мне не хочется побывать дома, хотя бы недолго, — многое там, видать, изменилось.
Однако родичам моим не по нутру было, что я вышла за иностранца, и после свадьбы я так с ними и не виделась.
Конечно, здесь многое не так, как в Англии, но просто удивительно, как же быстро ко всему привыкаешь!
Я в жизни повидала много чего, хотя не знаю, долго ли я смогла бы терпеть лондонскую свистопляску.
Я улыбнулся.
То, что она сказала, странным образом не соответствовало ее характеру.
Она привыкла соблюдать внешние приличия.
Удивительно, что ей удалось прожить три десятка лет в этой дикой, чуть ли не варварской стране, не позволив окружающей обстановке хоть сколько-нибудь на себя повлиять.
Хотя я никогда не изучал тюркских языков, а она владела местным диалектом свободно, у меня не было сомнений, что она говорит на нем так же неправильно и с тем же акцентом, как и по-английски.
Думаю также, что она осталась, в сущности, исполнительной и чопорной английской горничной, знающей свое место; осталась, несмотря на все превратности судьбы, по той причине, что попросту не умела ничему удивляться.
С чем бы ей ни приходилось сталкиваться, она считала, что это в порядке вещей.
В каждом человеке, который не был англичанином, она видела чужака, чуть ли не дебила, на умственные способности которого надо всякий раз делать скидку.
Челядью она правила деспотично — разве не было ей известно, как старшие слуги в большом доме должны утверждать свою власть над младшими? Поэтому в отеле царили чистота и порядок.
— Делаю все, что могу, — сказала она, когда я поздравил ее с этим. Беседуя со мной, она по обыкновению стояла со сложенными на груди руками.
— Конечно, от этих иностранцев не ждешь, что они думают так же, как мы, но, как говорил мне обычно милорд, то, что нам следует делать, Паркер, то, что всем нам следует делать в жизни, — это готовить шедевры кулинарного искусства из обычнейших продуктов.
Однако самый большой сюрприз эта женщина преподнесла мне накануне моего отъезда.
— Очень надеюсь, сэр, что вы не уедете, не взглянув на моих мальчиков.
— Первый раз слышу, что у вас есть дети.
— Они уезжали по делам и только что вернулись.
Вы будете удивлены, когда с ними познакомитесь.
Я научила их многому из того, что умею сама, так что, когда я отдам Богу душу, они будут управляться с отелем вдвоем.
В этот момент в коридоре появились два высоких смуглых мускулистых парня.
Глаза хозяйки засияли от радости.
Сыновья подошли к ней, обняли и звучно расцеловали.
— Они не знают английского, сэр, хотя и понимают чуток этот язык. Зато по-турецки говорят, как сами турки, а еще знают греческий и итальянский.
Я пожал руки этим бравым парням; синьора Николини что-то им сказала, и они удалились.
— Что ж, крепкие у вас ребята, синьора, — сказал я.
— Должно быть, вы очень ими гордитесь.
— Да, сэр, они оба хорошие мальчики, с самого их рождения у меня не было с ними хлопот. К тому же оба — живые портреты синьора Николини.
— Должен заметить, никому и в голову не придет, что их мать англичанка.
— Если уж на то пошло, я им не мать, сэр.
Они только что вернулись от настоящей матери — я послала их к ней справиться, как она поживает.
Могу признаться, что у меня был весьма сконфуженный вид.
— Они — дети синьора Николини от одной гречанки, которая служила раньше в отеле, — пояснила хозяйка. — Раз уж у меня самой не было детей, я усыновила этих.
Я пытался сообразить, что бы мне такое сказать.
— Надеюсь, вам не пришло в голову, сэр, что я в претензии на синьора Николини, — сказала она, выпрямляясь.
— Не хочу, чтобы вы так думали.
— Она снова сложила на груди руки и с гордостью, достоинством и даже каким-то удовлетворением произнесла заключительную реплику: — Синьор Николини был очень темпераментный мужчина!