— Вот теперь это гнусное виски попало в славный переплет! — крикнул он.
Он пригласил нас к себе на бутылочку пива.
Жил он в многоквартирном доме на задворках Ховард-стрит.
Когда мы вошли, его жена спала.
Если не считать лампочки над ее кроватью, в квартире не было никакого света.
Пришлось влезть на стул и вывернуть лампочку, а она лежала и улыбалась. В смущении отводя от нее взгляд, это проделал Дин.
Она была лет на пятнадцать старше Уолтера и вдобавок милейшей женщиной на свете.
Вывернув лампочку, мы еще должны были воткнуть над ее кроватью удлинитель, а она все улыбалась и улыбалась.
Она так и не спросила Уолтера ни где тот пропадал, ни который час — ничего.
Наконец мы провели удлинитель на кухню и уселись за простенький столик выпить пива и поболтать.
Взошло солнце.
Настало время уходить, и теперь надо было отнести удлинитель в спальню и ввернуть лампочку обратно.
Пока мы вновь проделывали все эти идиотские манипуляции, жена Уолтера не переставала улыбаться.
Она так и не произнесла ни слова.
На рассвете, выйдя на улицу, Дин сказал:
— Вот тебе, старина, настоящая женщина.
Ни одного грубого слова, никакого намека на недовольство. Ее старик может заявиться домой в любое время ночи, привести с собой кого угодно и сидеть пить пиво на кухне, а потом еще уйти — хоть под утро.
Вот тебе настоящий мужчина, а вот — его крепость.
— Он показал на дом.
Мы потащились прочь.
Кончилось ночное веселье. Несколько кварталов нас подозрительно сопровождала полицейская машина.
В булочной на Третьей улице мы накупили свежих жареных пирожков и там же, на унылой глухой улочке, их съели.
Мимо проковыляли высокий, прилично одетый очкарик и негр в фуражке водителя грузовика.
Парочка была довольно странная.
Их обогнал большой грузовик, негр показал на него пальцем и принялся что-то с чувством доказывать.
Высокий белый отвернулся и украдкой пересчитал свои деньги.
— Да это же Старый Буйвол Ли! — Дин хохотнул.
— Считает свои денежки и волнуется по любому поводу, а тот, другой, только и знает, что болтать о грузовиках и прочей ерунде.
Какое-то время мы шли за ними.
Плывущими в воздухе святыми цветами были все эти усталые лица на заре Джазовой Америки.
Нам было необходимо поспать. О том, чтобы сделать это у Галатеи Данкел, не могло быть и речи.
У Дина был знакомый железнодорожный тормозной кондуктор по имени Эрнест Берке, который жил с отцом в гостинице на Третьей улице.
Когда-то Дин водил с ним дружбу, но в последнее время отношения испортились, и план наш состоял в том, что я должен добиться разрешения переночевать у них на полу.
Все это было страшно неприятно.
Мне пришлось звонить из утренней закусочной.
Сначала старик отнесся к моей просьбе с недоверием.
Однако вспомнил, что сын что-то ему обо мне рассказывал.
К нашему удивлению, он спустился в вестибюль и проводил нас в номер.
Это была ничем не примечательная, унылая, старая и дешевая сан-францисская гостиница.
Мы поднялись наверх, и старик расщедрился настолько, что предоставил в наше распоряжение всю кровать.
— Мне все равно пора вставать, — сказал он и ретировался на маленькую кухоньку варить кофе.
При этом он повел рассказ о временах, когда работал на железной дороге.
Старик напоминал мне моего отца.
Я не ложился и все слушал его истории.
А Дин, не слушая, почистил зубы и принялся суетливо бегать по комнате, едва ли не после каждого слова старика вставляя: «Да, вот именно!»
Наконец мы уснули, а утром вернулся из рейса по Западной дороге Эрнест. Он занял кровать, а мы с Дином встали.
Старый мистер Берке уже прифрантился к свиданию со своей пожилой возлюбленной.
Он надел зеленый твидовый костюм, матерчатую кепку, тоже зеленого твида, и воткнул в петлицу цветок.
— У этих романтичных потасканных сан-францисских железнодорожников своя особая, грустная, но бурная жизнь, — сказал я Дину в уборной.
— Он просто молодец, что пустил нас переночевать.