— И больше не желаю об этом слышать!
И вдруг на глаза Дина навернулись слезы, он встал и, позабыв о дымящейся на столе еде, вышел из ресторана.
Я решил, что он больше не вернется, но был так взбешен, что меня это ничуть не тревожило, — на мгновение я попросту спятил, и это обернулось против Дина.
Однако от вида брошенной им еды мне стало грустно так, как не было долгие годы.
Я не должен был этого говорить… он так любит поесть… Впервые он так бросает еду… Ах черт!
Во всяком случае, этот его поступок говорит о многом.
Дин постоял на улице ровно пять минут, а потом вернулся и сел.
— Ну, — сказал я, — и что же ты там делал? Сжимал кулаки?
Ругал меня, сочинял новые шуточки на предмет моих почек?
Дин молча покачал головой.
— Нет, старина, нет, ты очень ошибаешься.
Если уж хочешь знать…
— Ну, рассказывай.
— Все это я говорил, не поднимая глаз от тарелки.
Я чувствовал себя последней скотиной.
— Я плакал, — сказал Дин.
— Черт подери, ты же никогда не плачешь!
— Ты так думаешь?
С чего ты взял, что я никогда не плачу?
— Да откуда у тебя такие смертные муки, чтоб плакать?
— Каждое слово причиняло невыносимую боль мне самому.
Всплывало наружу все, что я некогда затаил против своего брата: выплескивалась вся склочность, вся мерзость, что скрывалась до поры в глубинах моей гнусной натуры.
Дин снова покачал головой:
— И все же, старина, я плакал.
— Да ладно, бьюсь об заклад, ты так раскипятился, что просто не мог не выйти.
— Поверь, Сал, прошу тебя, поверь, если ты мне когда-нибудь хоть чуточку верил.
Я знал, что он говорит правду, и все-таки не желал взглянуть этой правде в глаза. А когда поднял наконец взгляд на Дина, то едва не окосел от жуткого заворота кишок.
И понял, что я не прав.
— Ах, Дин, прости, старина, я еще ни разу так себя с тобой не вел.
Что ж, теперь ты знаешь.
Ты знаешь, что у меня больше ни с кем нет близких отношений — я попросту не умею их беречь.
Все, что я имею, я сжимаю в кулаке, словно это зерна, вот только не знаю, где их посеять.
Ну да ладно, забудем.
— Святой мошенник приступил к еде.
— Это не моя вина! Не моя! — сказал я ему.
— Ни в чем, что творится в этом паршивом мире, моей вины нет, разве ты не видишь?
Я не желаю, чтобы эта вина была, ее не может быть, и ее не будет!
— Да, старина, да.
И все-таки ты должен мне верить.
— Я верю тебе, верю.
Такова печальная повесть о том дне, а вечером, когда мы с Дином отправились погостить у семейства странствующих сезонников, начались жуткие осложнения.
Двумя неделями раньше, во время своего денверского уединения, я жил по соседству с этими людьми.
Мать была удивительной женщиной в джинсах, она водила по заснеженным горам грузовички с углем, чтобы прокормить детишек, их было четверо. Муж бросил ее несколько лет назад, когда они в жилом прицепе ездили по стране.
В этом прицепе они путешествовали от Индианы до Лос-Анджелеса.
После буйного веселья, обильной воскресной выпивки в придорожных барах, после громкого смеха и гитарной игры в ночи этот неотесанный детина скрылся вдруг в темном поле и больше не вернулся.
У нее росли замечательные дети.
Старший мальчик в то лето был отправлен в горный лагерь; очаровательная тринадцатилетняя дочь писала стихи и мечтала стать голливудской актрисой; ее звали Джэнет; остальные были малышами: Джимми, который ночами сидел у костра и со слезами на глазах выпрашивал не успевшую и наполовину спечься «картофку», и Люси, которая пыталась приручить червей, бородавчатых жаб, жуков — все, что ползает, — нарекала их именами и сооружала им жилье.
У них было четыре собаки.
Свою суматошную и счастливую жизнь семья вела на маленькой, недавно заселенной улочке, и лишь потому, что бедную женщину бросил муж, да еще потому, что они захламляли двор, они служили предметом насмешек для имевших свои понятия о приличиях полуреспектабельных соседей.
Ночами огни Денвера, образуя громадное кольцо, устилали лежавшую внизу равнину, ведь дом стоял в той части Запада, где к равнине спускаются подножия гор, которые в первобытные времена омывались, должно быть, кроткими волнами безбрежной, как море, Миссисипи, сотворившими безупречно гладкие основания для таких островов-пиков, как Эванс, Пайк и Лонгз.