Условившись с Дином, что тот на следующий день подпишет бумагу, он уехал.
Как мне жаль, сказал я Дину, что уже никто на свете в него не верит.
— Помни, что я верю в тебя.
Мне ужасно совестно за то, что я вчера тебя так по-дурацки обидел.
— Ладно, старина, мир, — сказал Дин.
Мы прошлись по ярмарке.
Там были карусели, чертовы колеса, воздушная кукуруза, рулетка, опилки и сотни бродящих повсюду денверских юнцов в джинсах.
Пыль поднималась к звездам под самую печальную музыку на земле.
На Дине были полинявшие тесные джинсы и футболка, он вдруг опять стал похож на настоящего денверца.
В тени, в глубине шатров, толпились юные усатые мотоциклисты в шлемах и вышитых бисером куртках, с ними были хорошенькие девочки в джинсах и розовых блузках.
Было там и множество мексиканок, а среди них — одна изумительная маленькая девица не больше трех футов ростом, настоящая лилипутка, с самым красивым и нежным личиком на свете. Она повернулась к своей спутнице и сказала:
— Пора звонить Гомесу и сматываться.
Завидев ее, Дин остановился как вкопанный.
Он был пронзен гигантской стрелой, выпущенной из ночной тьмы.
— Старина, я люблю ее, ох, я ее люблю… Нам пришлось долго за ней ходить.
Наконец она перешла шоссе, чтобы позвонить из будки мотеля, а Дин сделал вид, что листает телефонную книгу, и едва не вывернул шею, не в силах отвести взгляда от девушки.
Я попытался заговорить с подружками прелестной куколки, но те даже не взглянули в нашу сторону.
Приехал на дребезжащем грузовичке Гомес и забрал девушек.
Дин остался стоять посреди дороги, стиснув рукою грудь.
— Ах, старина, я чуть не умер…
— Какого же черта ты с ней не заговорил?
— Не могу, не мог… Мы решили купить пива и пойти к нашей переселенке Фрэнки слушать музыку.
Набив баночным пивом сумку, мы добрались туда на попутках.
Малышка Джэнет, тринадцатилетняя дочь Фрэнки, была самой хорошенькой девочкой на свете и вскорости обещала превратиться в бесподобную женщину.
Особенно хороши были ее длинные, тонкие, нежные пальцы, с помощью которых она разговаривала, как в Нильском танце Клеопатры.
Дин сидел в дальнем углу комнаты, прищурившись любовался ею и твердил:
«Да, да, да».
Джэнет уже начинала немного его побаиваться и искала моего заступничества.
В начале того лета я много времени провел с ней в разговорах о книгах и занимавших ее мелочах.
7
Той ночью еще ничего не произошло; мы легли спать.
Все случилось на следующий день.
После полудня мы с Дином отправились в центр Денвера, чтобы покончить со множеством дел, а заодно зайти в бюро путешествий насчет машины в Нью-Йорк.
Ближе к вечеру мы пустились в обратный путь к Фрэнки, и на Бродвее Дин внезапно завернул в магазин спортивных товаров, невозмутимо взял с прилавка софтбольный мяч и вышел, подбрасывая его на ладони.
Никто ничего не заметил: таких вещей никто никогда не замечает.
Был жаркий, навевающий дремоту день.
По дороге мы перебрасывались мячом.
— Завтра уж мы наверняка раздобудем в бюро путешествий машину.
Еще раньше одна знакомая дала мне большую бутыль виски «Олд Гранддэд».
Принялись мы за нее в доме Фрэнки. За кукурузным полем жила прелестная юная цыпочка, заняться которой Дин пытался с тех пор, как приехал.
Надвигалась беда.
При каждом удобном случае Дин бросал ей в окно камушки и в конце концов не на шутку ее перепугал.
Пока мы пили виски в захламленной гостиной со всеми ее собаками, разбросанными повсюду игрушками и скучной болтовней, Дин то и дело выбегал в дверь черного хода и направлялся через кукурузное поле бросать камушки и свистеть.
Джэнет изредка выходила посмотреть, что из этого выйдет.
Неожиданно Дин вернулся без кровинки в лице.
— Беда, дружище.
Мать этой девицы гонится за мной с дробовиком, а с ней целая шайка школьников с нашей улицы, они хотят меня избить.
— За что?
Где они?
— За полем, дружище.