Мне нельзя здесь оставаться!
Пойми, если мы сию минуту отсюда не смоемся, считай, что мы уже в тюрьме.
— А ведь ты прав, черт подери! — сказал я, и со всей стремительностью, на какую только были способны наши руки, мы принялись укладывать вещи.
Не завязав галстуков и не заправив рубах, мы наскоро распрощались с нашей милой семейкой и потащились в сторону спасительной дороги, где нас уже никто не узнает.
Наблюдая за моим или нашим, да и не так уж важно, чьим именно, бегством, малышка Джэнет расплакалась — Фрэнки же вела себя учтиво и деликатно, я поцеловал ее и попросил прощения.
— Он явно ненормальный, — сказала она.
— И так напоминает мне моего сбежавшего муженька!
Ну просто вылитый.
Мой Мики таким ни за что не вырастет, хоть сейчас и все такие.
Попрощался я и с маленькой Люси, которая держала на ладони любимого жука, а малыш Джонни спал.
Все это произошло за считаные мгновения, пока занималась чудесная воскресная утренняя заря и мы, спотыкаясь, выбирались из дома со своими жалкими пожитками.
Приходилось поторапливаться.
Мы не сомневались, что из-за поворота проселочной дороги вот-вот покажется прибывшая по нашу душу полицейская машина.
— Если та баба с дробовиком что-нибудь пронюхает, нам крышка, — сказал Дин.
— Надо вызвать такси.
Тогда мы спасены.
Мы собрались было разбудить одно фермерское семейство и воспользоваться их телефоном, но со двора нас прогнал пес.
С каждой минутой опасность возрастала; вставший чуть свет местный житель непременно наткнется в кукурузном поле на наш потерпевший аварию автомобильчик.
Наконец одна милая старушка пустила нас позвонить, и мы вызвали денверское такси, которого, однако, так и не дождались.
Мы поковыляли дальше.
На дороге началось утреннее движение, и каждая легковушка казалась нам патрульной машиной.
А когда мы вдруг и впрямь увидели приближающуюся полицейскую машину, я понял, что это конец моей прежней жизни и одновременно — вступление ее в новую кошмарную стадию тюрем и кандальной скорби.
Однако, когда полицейская машина подъехала, она оказалась нашим такси, и спустя мгновение мы уже мчались на восток.
В бюро путешествий на все лады расхваливали «Кадиллак-47», который надо было перегнать в Чикаго.
Владелец ехал с семьей из Мексики, в Денвере он устал и загрузил своих домочадцев в поезд.
Все, что ему было нужно, — это знать, с кем он имеет дело, и чтобы машина благополучно добралась до места.
Мои бумаги убедили его в том, что все пройдет как нельзя лучше.
Я велел ему не беспокоиться.
А Дину я объявил:
— И никаких фокусов с этой машиной!
Завидев ее, Дин, не в силах скрыть радостного возбуждения, подскочил на месте.
Оставалось часок подождать.
Мы улеглись на травку у церкви, где в 1947-м я, проводив домой Риту Беттенкорт, коротал время в компании живущих подаянием бродяг, и там, лицом к послеполуденным птицам, я в полном изнеможении забылся сном.
Откуда-то явственно доносились до меня звуки органа.
А Дин не выдержал и отправился носиться по городу.
В закусочной он завел шашни с официанткой, пообещал покатать ее сегодня на собственном «кадиллаке» и с этой вестью явился меня будить.
Немного придя в себя, я поднялся навстречу новым проблемам.
Когда «кадиллак» прибыл, Дин тут же уехал на нем «заправляться», а служащий бюро путешествий посмотрел на меня и спросил:
— Когда он вернется?
Все пассажиры уже готовы ехать.
— Он показал на двух ирландцев из Восточной Иезуитской школы, которые ждали, поставив на лавки свои чемоданы.
— Он только заправится и сразу назад.
Дойдя до угла, я увидел Дина, запустившего двигатель в ожидании официантки, которая переодевалась в своем гостиничном номере; и даже ее я узрел со своего наблюдательного пункта: стоя перед зеркалом, она прихорашивалась и поправляла чулки, а я пожалел, что не могу поехать с ними.
Выбежав из гостиницы, она впрыгнула в «кадиллак», а я побрел назад успокаивать хозяина бюро путешествий и пассажиров.
Остановившись в дверях, я мельком увидел, как «кадиллак» пересекает Кливленд-плейс, как размахивает руками, что-то рассказывая девушке, счастливый Дин в своей вечной футболке, как он успевает сгорбиться за рулем, не давая машине сбиться с пути, и с каким серьезным и гордым видом сидит подле него его спутница.
Средь бела дня они въехали на автостоянку, остановились в глубине, у кирпичной стены (и на этой стоянке Дин когда-то работал), и там, по его словам, он в мгновение ока ею овладел; мало того, вдобавок он взял с нее слово, что в пятницу, как только получит жалованье, она сядет в автобус и поедет вслед за нами на восток, а ждать мы ее будем в Нью-Йорке, в берлоге Иэна Макартура на Лексингтон-авеню.
Она пообещала приехать; звали ее Беверли.
Тридцать минут — и Дин помчался назад, с поцелуями, прощаниями и обещаниями вернул девушку в гостиницу и подлетел к бюро путешествий, чтобы взять команду на борт.
— Послушай, уже давно пора ехать! — сказал хозяин бюро путешествий, вылитый бродвейский гуляка.
— Я уж было решил, что ты смотался вместе с «кадиллаком».