— Я за него ручаюсь, — сказал я, — можете не волноваться. И сказал я это, потому что Дин был до такой степени взвинчен, что догадаться о его безумии не составляло труда.
С деловым видом он помог иезуитам загрузить багаж.
И едва они уселись, едва я помахал Денверу на прощание, как Дин уже тронулся в путь и монотонно запел обладавший поистине самолетной мощью мотор.
Не отъехали мы от Денвера и двух миль, как сломался спидометр, потому что Дин выжимал из машины никак не меньше ста десяти миль в час.
— Ладно, обойдусь без спидометра, скорость мне знать ни к чему — вот доволоку эту железяку до Чикаго, а там прикину по времени.
Казалось, мы и семидесяти не тянем, вот только все машины на ведущей в Грили скоростной автостраде были по сравнению с нами просто дохлыми мухами.
— На северо-восток, Сал, мы едем, потому что нам непременно надо заглянуть в Стерлинг, на ранчо Эда Уолла, ты должен с ним познакомиться и увидеть его ферму, а посудина эта плывет так резво, что мы без особых хлопот попадем в Чикаго намного раньше, чем поезд того малого.
Прекрасно, я ничего не имел против.
Пошел дождь, но Дин не сбавил скорость.
Это был превосходный мощный автомобиль, последний из старомодных лимузинов, черный, с большим удлиненным корпусом и белобокими покрышками, а возможно — и с пуленепробиваемыми стеклами.
Иезуиты — из колледжа Св. Бонавентуры — сидели позади, охваченные дорожным ликованием, и даже не догадывались о том, как быстро мы едем.
Они попытались завязать разговор, но Дин хранил молчание; он снял футболку и сидел за рулем по пояс голый.
— Эх, бесподобная милашка эта Беверли… она приедет ко мне в Нью-Йорк… вот получу от Камиллы бумаги для развода, и мы поженимся… все уладим, Сал, и едем.
Да!
Чем быстрее мы удалялись от Денвера, тем лучше я себя чувствовал, а удалялись мы быстро.
Уже стемнело, когда у Джанкшна мы свернули с шоссе на грунтовую дорогу, которая через унылые равнины Восточного Колорадо должна была привести нас в глубь Пустоши Койотов, к ранчо Эда Уолла.
Однако дождь не прекращался, и на скользкой грязи Дин сбавил скорость до семидесяти. Боясь, что нас занесет, я велел ему ехать помедленнее, но он ответил:
— Не волнуйся, старина, ты же меня знаешь.
— Но на этот раз, — сказал я, — ты и впрямь едешь чересчур быстро.
А он так и летел сквозь эту слякоть, и не успел я договорить, как мы резко вильнули влево, Дин бешено вывернул руль, пытаясь сладить с машиной, но громоздкий автомобиль занесло в самую грязь, и он угрожающе завихлял передними колесами.
— Берегись! — заорал Дин, но на самом деле ему было на все наплевать, еще мгновение он сражался со своим Демоном, после чего мы очутились задницей в канаве, а передние колеса застыли на дороге.
Наступила полная тишина.
Слышно было, как жалобно воет ветер.
Мы находились посреди диких прерий.
В четверти мили от нас стоял у дороги фермерский домик.
Я безостановочно чертыхался — Дин довел меня до белого каления.
А он молча надел плащ и под дождем направился к домику за подмогой.
— Это твой брат? — спросили ребята с заднего сиденья.
— С машиной он управляется чертовски здорово. И, судя по его рассказам, с женщинами ничуть не хуже.
— Он ненормальный, — сказал я, — да-да, он мой брат.
Дин вернулся вместе с фермером на тракторе.
Прицепив к трактору машину, фермер вытащил нас из канавы.
Автомобиль стал грязно-бурым, вдобавок было помято крыло.
Фермер взял с нас пять долларов.
Под дождем за нами с любопытством наблюдали его дочери.
Самая красивая и самая застенчивая из них смотрела на нас, притаившись далеко в поле, и причина так себя вести у нее была веская: такой красивой девушки мы с Дином не видели никогда в жизни — это окончательно и бесповоротно.
Ей было лет шестнадцать, у нее был типичный для Равнин румянец на лице, румянец цвета дикой розы, самые голубые на свете глаза, самые восхитительные волосы, и отличалась она стыдливостью и проворством дикой антилопы.
Она вздрагивала от каждого нашего взгляда.
Чудесный ветерок, долетевший к нам от самого Саскачевана, завивал волосы, таинственной пеленой окутывавшие ее прелестную головку.
От смущения она заливалась краской.
Закончив расчеты с фермером, мы бросили последний взгляд на ангела прерий и поехали, уже не так быстро, а когда стало совсем темно, Дин сказал, что теперь до ранчо Эда Уолла рукой подать.
— Ох, боюсь я таких девушек, — сказал я.
— Я бы мог все позабыть и броситься к ее ногам, а если бы она меня отвергла, тогда оставалось бы только пойти да и броситься вниз с края света.
Иезуиты захихикали.
Они были просто напичканы банальным зубоскальством и теми россказнями, что в ходу в восточных колледжах, а в качестве начинки этой язвительности держали в своих куриных мозгах одного только так и не постигнутого Аквинского.
Мы с Дином не обращали на них никакого внимания.
Пока мы пересекали слякотные равнины, Дин рассказывал истории о своих ковбойских временах, он показал участок дороги, где когда-то все утро скакал верхом; а когда мы въехали во владения Уолла, которые оказались необъятными, он показал место, где чинил ограду; и место, где старик Уолл, отец Эда, то и дело с грохотом гонялся по пастбищу за телками, издавая страшный рев:
«Держите ее, держите, черт подери!»
— Каждые полгода ему приходилось менять машину, — сказал Дин.
— Он просто не умел осторожничать.