Студенты снисходительно поблагодарили Уолла, и мы вновь пустились в путь.
Я обернулся посмотреть, как тонет в море ночи кухонный огонек.
А потом решительно подался вперед.
9
В мгновение ока мы вновь оказались на главной автостраде, и той ночью моему взору открылся весь штат Небраска.
Сто десять миль в час по прямой как стрела дороге, спящие городки, никакого дорожного движения, и лишь позади ползет в лунном свете поезд обтекаемой формы, принадлежащий компании «Юнион Пасифик».
В ту ночь мне совсем не было страшно; напротив, я чувствовал, что иначе нельзя, что непременно надо выжимать сто десять и болтать, в то время как один за другим с фантастической скоростью уносятся вспять Огаллала, Готенберг, Кирни, Гранд-Айленд, Коламбус — все городки Небраски.
Машина оказалась бесподобной; на дороге она держалась, словно судно на поверхности воды.
Плавные повороты она одолевала с напевной беззаботностью.
— Просто корабль мечты, старина, — вздохнул Дин.
— Только представь, каких бы дел мы наделали, будь у нас с тобой такая машина!
Тебе известно, что есть дорога, которая ведет в Мексику и дальше — прямиком в Панаму? А может, и на самое дно Южной Америки, где индейцы растут до семи футов и жуют на горных склонах кокаин?
Да!
Мы с тобой, Сал, с такой машиной могли бы весь мир повидать, ведь в конце концов, старина, та дорога должна и ко всему миру вывести.
Больше-то ей вести некуда, верно?
Ах, да мы еще на этой штуковине исколесим весь старый Чи.
Представляешь, Сал, я в жизни не был в Чикаго, даже проездом!
— В этом «кадиллаке» мы явимся туда, как настоящие гангстеры!
— Да!
А девушки!
Мы ведь сможем и девушек снимать, Сал. Я решил ехать со сверхкурьерской скоростью, так что сможем колесить по городу весь вечер.
Ты себе отдыхай, я уж сам доведу жестянку до места.
— А сейчас ты с какой скоростью едешь?
— По-моему, постоянно сто десять — просто это незаметно.
Еще засветло мы проскочим Айову, а потом я вмиг доберусь до старого Иллинойса.
— Ребята уснули, а мы проболтали всю ночь.
Дин обладал удивительной способностью: он мог лишиться рассудка, а потом неожиданно вновь его обрести, и тогда душа его — сокрытая, по-моему, в скоростном автомобиле, в Побережье, которого надо достичь, и в женщине в конце пути — становилась умиротворенной и здравой, словно ничего и не случилось.
— Стоит мне теперь попасть в Денвер, как я тут же схожу с ума — я больше не выношу этот город.
Суета-суматоха — с чердаком у Дина плохо.
Вперед!
Я сказал ему, что уже ездил по этой небрасской дороге в сорок седьмом.
Дин тоже здесь бывал.
— В тысяча девятьсот сорок четвертом, Сал, когда я присочинил насчет своего возраста и нанялся в лос-анджелесскую прачечную «Новая эра», я смотался оттуда с единственной целью: попасть в Индианаполис на гоночный трек и увидеть знаменитые гонки в честь Дня памяти погибших. Днем я добирался на попутках, а ночью, чтоб не терять время, угонял машины.
К тому же в Лос-Анджелесе у меня остался двадцатидолларовый «бьюик», мой первый автомобиль. С его фарами и тормозами техосмотр ему было не пройти, вот я и смекнул: дабы избежать ареста, нужно разрешение выезжать за пределы штата, и как раз здесь-то я и задумал это разрешение получить.
Спрятал я номерные знаки под пиджак, а когда проезжал на попутке один из этих самых городков, на главной улице ко мне привязался дотошный шериф, который решил, что я слишком молод, чтобы голосовать на дорогах.
Он нашел номера и посадил меня в двухкамерную тюрягу, к местному преступнику, которому на роду было написано просидеть в каталажке до глубокой старости, потому что он и есть-то сам не мог (его кормила шерифская жена), и только и делал, что целыми днями распускал нюни и сопли.
После допроса с применением таких банальностей, как отеческие уговоры, резкий переход к угрозам, сличение моего почерка и все такое прочее, и после того как, желая выбраться из этой передряги, я произнес самую вдохновенную речь в моей жизни, закончив признанием в том, что насчет угона машин я все наврал и что я всего лишь разыскиваю своего папашу, который где-то поблизости батрачит на ферме, шериф меня отпустил.
На гонки я, конечно, не попал.
Следующей осенью я снова проделал то же самое, чтобы посмотреть игру «Нотр-Дам» с «Калифорнией» в Саут-Бенде, Индиана, — на этот раз без приключений, а денег у меня было в обрез, только на билет, ни цента лишнего, и всю дорогу туда и обратно я ничего не ел, разве что удавалось кое-что выклянчить у разных психопатов, что попадались мне в пути, и при этом я еще успевал приударять за девчонками.
Единственный малый в Соединенных Штатах Америки, который перенес столько лишений, чтобы посмотреть бейсбольный матч.
Я попросил его рассказать о том, как он жил в Лос-Анджелесе в 1944 году.
— Меня арестовали в Аризоне, каталажка оказалась самой гнусной из всех, где я сидел.
Оставалось бежать, и я совершил самый великий побег в своей жизни, если уж говорить о бегстве в широком смысле этого слова.
Только представь — лесом, ползком, по болотам, через всю тамошнюю гористую местность.
Мне вовсе не улыбалась перспектива быть избитым шлангами, а то и умереть так называемой случайной смертью, вот и приходилось выбираться из леса вдоль горного кряжа и держаться подальше от тропинок и дорог.
Надо было избавиться от тюремной робы, и на заправочной станции неподалеку от Флагстаффа я виртуознейшим образом украл рубашку и брюки, а через пару дней в наряде рабочего бензоколонки прибыл в Лос-Анджелес, явился на первую попавшуюся станцию обслуживания, нанялся на работу, снял комнату, сменил имя (Ли Булье) и провел в Лос-Анджелесе умопомрачительный годик — с целой шайкой новых друзей и просто несравненных девочек, а кончилось все однажды ночью, когда мы всей компанией ехали по Голливудскому бульвару и я велел дружку покрутить руль, пока я буду целоваться со своей девчонкой — за рулем-то сидел я, — а он не расслышал, мы врезались в столб, и, хотя мы ползли не быстрее двадцати миль в час, нос я все-таки сломал.
Ты же видел, какой у меня был раньше нос — с греческой горбинкой вот здесь.
После этого я отправился в Денвер, а весной встретил в забегаловке Мерилу.
Ах, старина, ей было всего пятнадцать, она носила джинсы и только и ждала, чтоб кто-нибудь ее подцепил.
Три дня и три ночи разговоров в гостинице «Ас», третий этаж, номер в юго-восточном углу, светлой памяти номер, святыня моих лучших дней, — какой она была тогда милашкой, какой молоденькой, хм-м, ах-х!