Однако гляди-ка, провалиться мне на этом месте, если там, в темноте, не кодла старых бродяг, ну вон же они, у костра, возле железной дороги!
— Он даже сбавил скорость.
— Почем знать, может, там и мой отец.
— У самой железнодорожной колеи вертелись возле костра какие-то люди.
— Вечно я не решаюсь спросить.
Он ведь где угодно может оказаться.
Мы неслись дальше.
Где-то позади нас, а может, и впереди в непроглядной ночи лежал под кустом его пьяный отец, и с подбородка его наверняка стекала слюна, брюки были залиты водой, в ушах — черная патока, на носу — струпья, в волосах, быть может, кровь, и светила на него сверху луна.
Я сжал Динов локоть.
— Теперь-то уж мы точно едем домой, старина.
— Впервые Нью-Йорк должен был стать его постоянным домом.
Его всего трясло; он не умел ждать.
— Подумать только, Сал, вот доберемся мы до Пенси и услышим бесподобный «боп», который крутят по радио диск-жокеи.
Эгей, плыви, старая калоша, плыви!
Наш шикарный автомобиль заставлял ветер реветь, заставлял равнины развертываться и расстилаться перед нами бумажным свитком; он мягко отбрасывал назад раскаленный асфальт — величественный корабль.
Я открыл глаза и увидел, как разгорается утренняя заря; мы мчались ей навстречу.
Как и прежде, Дин с каменным лицом, исполненным извечной его скуластой решимости, сидел, склонившись над огоньком приборного щитка.
— О чем задумался, старикан?
— Ха! Сам знаешь, все о том же — девочки, девочки, девочки.
Я уснул, и разбудил меня сухой нагретый воздух июльского воскресного утра в Айове, а Дин, не снижая скорости, все гнал и гнал машину вперед. Крутые виражи среди кукурузных полей Айовы он одолевал не меньше чем на восьмидесяти, а на прямой, как всегда, выжимал сто десять, если только двухстороннее движение не загоняло его в общий поток, ползущий на жалких шестидесяти.
При малейшей возможности он вырывался вперед и обгонял с полдюжины машин, оставляя их позади в клубах пыли.
Завидев такое дело, один психопат в новеньком с иголочки «бьюике» решил посостязаться с нами в скорости.
Только Дин собрался предпринять очередной массовый обгон, как этот тип неожиданно вынырнул у нас перед носом и с ревом умчался вперед, бросив нам вызов гудками и миганием задних фонарей.
Мы ринулись в погоню, словно хищная птица.
— Ах так! — рассмеялся Дин.
— Погоняю-ка я этого сукина сына дюжину миль.
Смотри!
Дав «бьюику» уйти довольно далеко. Дин увеличил скорость и самым неучтивым образом его догнал.
Психопат Бьюик окончательно лишился рассудка; он уже выжимал не меньше сотни.
У нас появилась возможность его рассмотреть.
Его вполне можно было принять за чикагского хипстера, путешествующего с женщиной, по возрасту годящейся ему в матери, — а скорее всего, она ему матерью и приходилась.
Одному Богу известно, выражала ли она недовольство, но он выжимал полный газ.
У него были растрепанные темные волосы — итальянец из старого Чи; на нем была спортивная рубаха.
Быть может, он вообразил себе, что мы — новоявленные лос-анджелесские бандиты, стремящиеся захватить Чикаго, к примеру, люди Мики Коэна, ведь лимузин имел абсолютно бандитский вид, да и номер был калифорнийский.
А в общем-то, это было обычное дорожное озорство.
Чтобы не выпустить нас вперед, он шел на жуткий риск: он совершал обгоны на поворотах и однажды едва успел вернуться в общий поток машин, когда перед глазами у него возник и завихлял колесами угрожающих размеров грузовик.
Таким манером мы проскочили восемьдесят айовских миль, и гонки так меня захватили, что я даже не успел испугаться.
Наконец психопат сдался, остановился у бензоколонки — вероятно, по требованию старой дамы — и, когда мы проносились мимо, весело помахал рукой.
А мы мчались дальше: Дин без майки, я — задрав ноги на щиток, а студенты — погрузившись в сон на заднем сиденье.
Решив позавтракать, мы остановились у ресторанчика, которым заправляла седая дама. Под перезвон церковных колоколов, доносившийся из расположенного поблизости городка, она дала каждому из нас по гигантской порции картошки.
И снова в путь.
— Днем так быстро ехать не стоит, Дин.
— Успокойся, старина, я знаю, что делаю.
Меня уже пробирала дрожь.
Дин обрушился на вереницы машин, словно Демон Страха.
Выискивая просвет, он разве что не шел на таран.
Он тормошил их бамперы, сбавляя скорость, а потом, резко увеличив ее, вытягивал шею, пытаясь увидеть лазейку, и наш громадный автомобиль, послушный малейшему прикосновению Дина, шел на обгон, всякий раз едва успевая вернуться на свою сторону дороги, чудом не столкнувшись со встречным потоком машин, а я дрожал мелкой дрожью.
Это становилось невыносимым.
В отличие от Небраски, в Айове редко попадаются длинные прямые дороги, и когда мы наконец выехали на одну из них, Дин вновь развил свои сто десять, а я увидел, как за окном промелькнули места, знакомые мне еще с 1947-го, — участок пути, где мы с Эдди крепко сели на мель.
Вся давняя дорога прошлого разматывалась передо мной с такой головокружительной скоростью, словно кто-то опрокинул чашу жизни и мир сошел с ума.