Однако худощавый лидер нахмурился:
— Давайте все-таки сыграем.
Как раз теперь у них должно было что-то получиться.
Всегда есть нечто большее, всегда можно сделать маленький шаг вперед — предела нет.
Теперь, после Ширинга, они стремились найти новые ходы, они выбивались из сил.
Они корчились, извивались — и играли.
Время от времени раздавался отчетливый и стройный крик, и в нем слышался намек на мелодию, которая в один прекрасный день станет единственной на свете и возвысит человечьи души, поселив в них радость.
Они нашли эту мелодию, потеряли, вступили в борьбу за нее и нашли опять, они смеялись и плакали, а Дин за столиком обливался потом и заклинал их: еще, еще, еще…
В девять часов утра все — музыканты, девицы в брюках, бармены и все тот же маленький, тощий, несчастный тромбонист — вывалились из клуба в оглушительный грохот чикагского дня и разошлись отсыпаться перед следующей сумасшедшей «боп»-ночью.
Мы с Дином содрогнулись от резкого шума.
Пришло время вернуть «кадиллак» владельцу. Тот жил на Лейк-Шор-драйв, в шикарном доме с громадным подвальным гаражом, которым заправляли насквозь промасленные негры.
Подрулив туда, мы поставили замызганную развалину на якорь.
Механик отказался признать в ней «кадиллак».
Мы вручили ему бумаги.
Взглянув на них, он почесал затылок.
Надо было уносить ноги. Что мы и сделали.
На автобусе мы вернулись в центр Чикаго, и дело с концом.
А по поводу состояния машины мы не услыхали от нашего чикагского барона ни словечка, хотя у него были наши адреса и он вполне мог подать жалобу в суд.
11
Пришла пора ехать.
Мы взяли билеты на автобус до Детройта. Кое-какие деньги у нас еще оставались.
Нагруженные нашим жалким багажом, мы поплелись через автовокзал.
Бинт на Диновом пальце стал почти угольно-черным и весь размотался.
Выглядели мы не менее несчастными, чем любой, окажись он на нашем месте.
Смертельно уставший, Дин уснул в автобусе, который мчался по штату Мичиган.
Я разговорился с пышной деревенской девицей в хлопчатобумажной блузке с глубоким вырезом, обрамлявшим красивую загорелую грудь.
От девицы веяло скукой.
Рассказывала она о том, как деревенскими вечерами стряпает на веранде воздушную кукурузу.
Быть может, в другое время я бы от души порадовался ее речам, однако, видя, что они не доставляют радости ей самой, я понимал: вся их суть в том, кому чем следует заниматься.
— А чем ты еще развлекаешься?
Я пытался навести ее на мысль о парнях и сексе.
В устремленном на меня взгляде ее больших темных глаз была пустота и еще — нечто вроде досады, множество поколений тому назад въевшейся в кровь ее предков, потому что впустую звучали их мольбы — о чем бы они там ни молили, хотя и это известно всем.
— Чего ты хочешь от жизни?
Я желал прошибить ее, выжать из нее ответ.
А она понятия не имела о том, чего хочет.
Она бормотала что-то о работе, о кино, о летних поездках к бабушке, о том, что мечтает съездить в Нью-Йорк и наведаться в «Рокси», перечисляла, какие бы по этому случаю надела наряды — вроде тех, что надевала на прошлую пасху: белую шляпку с розами, розовые туфельки-лодочки и габардиновое пальто цвета лаванды.
— Что ты делаешь по воскресеньям? — спросил я.
Она сидит на веранде.
Парни ездят мимо на велосипедах и останавливаются поболтать.
Она читает газетный юмор, она лежит в гамаке.
— Что ты делаешь теплыми летними вечерами?
Она сидит на веранде, она смотрит на проезжающие машины.
Они с матерью стряпают воздушную кукурузу.
— А что делает летними вечерами твой отец?
Он работает в ночную смену кочегаром, всю жизнь он потратил на то, чтобы прокормить женщину с ее отпрысками, а взамен — ни уважения, ни любви.
— Что делает летними вечерами твой брат?
Он катается на велосипеде, он торчит у киоска с газировкой.
— К чему он стремится?
К чему стремимся все мы?
Чего мы хотим?