Она не знала.
Она зевнула.
Ей хотелось спать.
Это уже было чересчур.
Никто этого сказать не сможет.
Никто никогда не скажет.
Все было кончено.
Ей было восемнадцать, она была очень миловидной — и пропащей.
А мы с Дином, такие грязные и лохматые, словно питались в последнее время одной саранчой, вывалились из автобуса в Детройте.
Утра мы решили дождаться в ночном кинотеатре в районе притонов.
В скверах было уже холодновато.
Здесь, в этих сомнительных кварталах Детройта, бывал некогда Хассел, и внимательный взгляд его темных глаз не раз проникал внутрь всех здешних наркоманских притонов и ночных кинотеатров, всех шумных баров.
Призрак Хассела не давал нам покоя.
Никогда больше не отыщем мы его на Таймс-сквер.
Мы подумали, что в Детройт могло занести и Старого Дина Мориарти — но там его не было.
Заплатив по тридцать пять центов, мы вошли в старенький, видавший виды кинотеатр, поднялись на балкон и просидели там до утра, до тех пор, пока нас оттуда не выставили.
Люди в этом ночном зальчике были людьми, дошедшими до последней черты.
Измочаленные негры, которых молва привела из Алабамы на здешние автомобильные заводы; старые белые нищие; молодые длинноволосые хипстеры, которые оказались в конце пути и пили теперь вино; потаскухи, обыкновенные влюбленные парочки и домохозяйки, которым нечем было заняться, некуда идти и не в кого верить.
Даже просеяв весь Детройт сквозь сито, и то не соберешь в одном месте столь чистого конгломерата изгоев.
Шел фильм про «Ноющего Ковбоя» Эдди Дина и его лихого белого коня Блупа — это номер один. Под номером два в программе из двух фильмов были Джордж Рафт, Сидни Гринстрит и Питер Лорри в картине про Стамбул.
За ночь мы посмотрели каждый из этих фильмов по шесть раз.
Мы видели, как они просыпаются, слышали, как они спят, чуяли, что они видят во сне, и к утру насквозь пропитались странным Серым Мифом Запада и таинственным темным Мифом Востока.
Все мои последующие поступки были непроизвольно и подсознательно продиктованы этими ужасными осмотическими впечатлениями.
Не меньше сотни раз слышал я, как зубоскалит верзила Гринстрит; слышал, как затевает свое гнусное жульничество Питер Лорри; меня одолевали параноидальные страхи Джорджа Рафта; я скакал верхом и пел вместе с Эдди Дином и перестрелял множество угонщиков скота.
Зрители прикладывались к бутылкам и вертели головами, отыскивая себе в темном зале какое-нибудь занятие, кого-нибудь, с кем можно поговорить.
Но никто из этих виновато-тихих людей не произносил ни слова.
Пасмурный рассвет, который призрачным облаком поднялся за окнами кинотеатра и уцепился за карниз, застал меня спящим. А пока я храпел, уронив голову на деревянный подлокотник, шестеро служителей кинотеатра сходились с разных сторон, собирая воедино накопленный за ночь мусор, и под самым моим носом росла огромная пыльная куча — в конце концов они едва не смели в нее и меня.
Все это мне известно со слов Дина, который сидел сзади, девятью рядами дальше.
Все окурки, бутылки, спичечные коробки, все нажитое и прожитое было сметено в эту кучу.
Вынеси они меня вместе с мусором, и Дин никогда бы меня больше не увидел.
Ему пришлось бы скитаться по всем Соединенным Штатам и заглядывать в каждый мусорный ящик, от побережья до побережья, покуда он не нашел бы меня, свернувшимся, как зародыш, среди хлама моей жизни, его жизни и жизни всякого, кому есть до этого дело, да и всякого, кому дела нет.
Что бы я сказал ему из своего мусорного чрева?
«Не тревожь меня, старина, я здесь счастлив.
Ты потерял меня как-то ночью в Детройте, в августе сорок девятого.
Какое право ты имеешь приходить и нарушать безмятежный ход моих грез в этом блевотном ящике?»
В 1942 году я стал героем одной из самых грязных драм всех времен.
Тогда я был моряком и однажды отправился выпить в кафе «Империал» на Сколлей-стрит в Бостоне; выпив шестьдесят стаканов пива, я удалился в уборную, где и уснул, заключив в объятия унитаз.
За ночь там перебывало не меньше сотни моряков и разного рода штатских, и все направляли на меня свои склонные к чувствительности орудия, отчего к утру я до неузнаваемости задубел.
Ну и что из того, в конце концов? Анонимность в мире людей лучше, чем слава на небесах, ведь что есть небеса? Что есть земля?
Все в душе.
Бормоча себе под нос какую-то тарабарщину, мы с Дином выползли на рассвете из этой кошмарной дыры и отправились разыскивать обещанную нам в бюро путешествий машину.
Проведя добрую половину утра в негритянских барах, где мы пытались приударить за девицами, и наслушавшись музыкальных автоматов с джазовыми пластинками, мы, нагруженные своими дурацкими пожитками, одолели местными автобусами пять миль до дома человека, который должен был взять с нас по четыре доллара за поездку в Нью-Йорк.
Это был очкастый блондин средних лет, имевший жену, ребенка и приличный дом.
Его милейшая жена в хлопчатобумажном домашнем платье предложила нам кофе, но мы были слишком поглощены разговором.
К тому времени Дин настолько вымотался и лишился рассудка, что его взор радовало решительно все.
Он был близок к очередному благоговейному неистовству.
Он непрерывно потел.
Как только мы оказались в новеньком «крайслере» и тронулись в сторону Нью-Йорка, бедолага хозяин понял, что взял с собой в поездку двух маньяков, однако он безропотно перенес наше присутствие, а когда мы проехали стадион «Бриггз» и заговорили о шансах «Детройтских тигров» на будущий сезон, вполне освоился с ситуацией.
В туманной ночи мы проехали через Толедо и двинулись по старому Огайо.
До меня дошло, что я начинаю колесить по одним и тем же дорогам Америки, словно заделался коммивояжером: сумбурные путешествия, мешок с никудышным товаром, на самом дне — гнилые бобы, никто ничего не покупает.