Бац! — он свалился на бок, поливая себя с ног до головы.
Сквозь страшный грохот до нас доносилась его ругань — такая слабая, что, казалось, кто-то хнычет далеко за холмами.
«Проклятье… проклятье…» — Он так и не понял, что мы все подстроили: он лишь боролся за существование, несгибаемый, как Иов.
Закончив наконец, он вымок до нитки, и теперь ему предстоял обратный путь по трясущейся платформе, и он пустился в этот путь с самым удрученным видом, а все, кроме печального светловолосого мальчика, заливались смехом, хохотали и миннесотцы в кабине.
В качестве компенсации за страдания я протянул ему бутылку.
— Что за черт, — сказал он, — они что, нарочно?
— Наверняка.
— Вот дьявольщина, как я сразу не понял!
Ведь еще в Небраске я делал то же самое, и тогда все было куда как проще!
Неожиданно мы оказались в городке Огаллала, и тут миннесотцы с неподдельным торжеством объявили из кабины:
«Стоянка! Можно облегчиться!»
Долговязый, скорбя по упущенной возможности, понуро стоял возле грузовика.
Ребята из Дакоты распрощались со всеми, рассчитывая именно отсюда начать сбор урожая.
Мы смотрели, как они удаляются в ночь, в сторону лачуг на окраине городка, где, как сказал ночной сторож в джинсах, находится бюро по найму.
Мне надо было купить сигареты.
Желая размять ноги, со мной пошли Джин с Блондином.
Я попал в самое неподходящее заведение — типичный для равнин унылый буфет с газировкой для местных подростков.
Некоторые из них танцевали под музыкальный автомат.
Когда мы вошли, наступило временное затишье.
Джин с Блондином стояли ни на кого не глядя: кроме сигарет, им ничего не было нужно.
Среди подростков были и хорошенькие девочки.
И одна из них начала строить Блондину глазки, а тот так ничего и не заметил, да если бы и заметил, его бы это не тронуло — так он был потерян и грустен.
Я купил каждому по пачке. Они меня поблагодарили.
Грузовик был готов ехать.
Приближалась полночь, холодало.
Джин, который ездил по стране столько раз, что не сосчитать на пальцах рук и ног, сказал, что сейчас, чтобы не замерзнуть, нам лучше всего потеснее прижаться друг к другу и накрыться брезентом.
Таким вот способом, да еще с помощью того, что оставалось в бутылке, мы и согревались, когда ветер стал ледяным и засвистел у нас в ушах.
Чем выше мы поднимались на Высокие Равнины, тем ярче казались звезды.
Мы были уже в Вайоминге.
Лежа на спине, я смотрел на величественный небосвод, упивался быстрой ездой и торжествовал оттого, что нахожусь так далеко от унылой Медвежьей горы. И еще я трепетал от возбуждения при мысли о том, что впереди Денвер — что бы там меня ни ждало.
А Миссисипи Джин затянул песню.
Он пел с южным акцентом, тихо и протяжно, и песня его была простой:
«Моей милой лет шестнадцать, красивей ее не сыщешь». Повторяя эти слова, он вставлял и другие, о том, как он далеко, и как хотел бы к ней вернуться, и как все-таки ее потерял.
— Джин, это замечательная песня, — сказал я.
— Моя любимая, — ответил он с улыбкой.
— Надеюсь, ты доберешься туда, куда едешь, а там будешь счастлив.
— Как-нибудь не пропаду, мне всегда везет.
Долговязый Монтанец спал.
Проснувшись, он обратился ко мне:
— Эй, Чернявый, как насчет того, чтобы вечерком вместе прошвырнуться по Шайенну, а уж потом отправишься в свой Денвер?
— Заметано!
— Я был уже достаточно пьян, чтобы согласиться на что угодно.
Когда грузовик достиг окраины Шайенна, мы увидели наверху красные огоньки местной радиостанции, а потом неожиданно очутились среди снующей на тротуарах многочисленной толпы.
— Вот дьявольщина, это же Неделя Дикого Запада! — сказал Долговязый.
Толпы коммерсантов — толстых коммерсантов в сапогах и десятигаллоновых шляпах, со своими дюжими женами в нарядах девиц-ковбоев, с радостным гиком сновали по деревянным тротуарам старого Шайенна. Вдали протянулись огни проспектов нового делового района, но празднество сосредоточилось в Старом городе.
Палили холостыми патронами.
В переполненные салуны невозможно было войти.
Я был поражен и одновременно чувствовал нелепость происходящего: не успел я попасть на Запад, как увидел, до какого абсурда он дошел в попытке сохранить свои благородные традиции.
Нам пришлось спрыгнуть с грузовика и распрощаться. Миннесотцам ни к чему было там околачиваться.
Грустно было смотреть, как они отъезжают, и я понял, что больше никого из них не увижу, но так уж вышло.