Инес, которая на кухне занималась стряпней, с кривой улыбкой заглянула к нам.
Все это ничуть ее не удивляло.
— Видал?
Полюбуйся-ка, старина, это Инес.
Смотри, все, что она делает, — знай себе заглядывает в комнату и улыбается.
Да, я поговорил с ней, и все уладилось как нельзя лучше.
Летом мы уедем в Пенсильванию, будем жить на ферме. У меня будет фургончик, чтобы гонять в Нью-Йорк развлекаться, большой уютный дом, а через несколько лет народится куча детишек.
Гм!
Хм-хм!
Ей-богу!
— Он вскочил с кресла и завел пластинку Уилли Джексона
«Крокодилий хвост».
Встав перед проигрывателем, он принялся в такт бешено колотить в ладоши, трястись и дрыгать ногами.
— У-ухх!
Ну и сукин сын!
Когда я услыхал его в первый раз, то решил, что той же ночью он непременно протянет ноги, однако он до сих пор жив.
Все это ничуть не отличалось от того, чем он занимался, живя с Камиллой в Фриско, на другом краю материка.
Из-под кровати торчал все тот же обшарпанный чемодан, в любую минуту готовый к бегству.
Инес частенько звонила Камилле и подолгу с ней беседовала; они обсуждали даже мужские достоинства Дина — так, по крайней мере, утверждал он сам.
Они обменивались письмами о его чудачествах.
Разумеется, Дину приходилось каждый месяц отсылать Камилле часть своего жалованья, иначе он угодил бы на шесть месяцев в исправительную тюрьму.
Дабы возместить убытки, этот мошенник, каких свет не видывал, откалывал на автостоянке довольно опасные номера.
При мне он настолько витиевато пожелал одному состоятельному клиенту веселого Рождества, что тот так и не вспомнил про пятерку сдачи с двадцатки.
Мы отправились в «боп»-ресторанчик «Бердленд», где ее и истратили.
На эстраде был Лестер Янг, его огромные глаза уже смыкала вечность.
Как-то в три часа утра мы с Дином разговорились на углу 47-й улицы и Мэдисон-авеню.
— Черт возьми, Сал, жаль, что ты уезжаешь, правда жаль, первый раз я остаюсь в Нью-Йорке без старого дружка.
— И еще он сказал: — В Нью-Йорке я не задержусь. Мой родной город — Фриско.
За все время, что я здесь, у меня не было ни одной девушки, кроме Инес, — только в Нью-Йорке со мной такое бывает!
Черт подери!
Но как подумаю, что снова придется тащиться через весь этот жуткий материк… Давненько, Сал, мы не говорили с тобой начистоту.
В Нью-Йорке мы только и делали, что волчком вертелись в толпе друзей на хмельных вечеринках.
Не скажу, что Дин был от этого в восторге.
А вот поеживаясь ночью в холодной туманной измороси на безлюдной Мэдисон-авеню, он чувствовал себя намного уютнее.
— Инес любит меня, она твердо пообещала разрешить мне делать все, что захочу, и избавить от всяческих хлопот.
Видишь ли, старина, чем ты старше, тем больше у тебя хлопот.
Еще придет день, когда мы с тобой вдвоем будем на закате бродить по закоулкам и рыться в мусорных ящиках.
— Ты хочешь сказать, что в конце концов мы станем старыми нищими?
— А почему бы и нет, старина?
Конечно, станем, если захотим, ясное дело.
Что ж в этом плохого?
Живешь себе, и всю жизнь тебе безразлично то, чего хотят другие, даже богачи и политиканы, никто тебя не трогает, а ты мчишься, мчишься своей дорогой.
— Я с ним согласился.
Прямым и простейшим путем он уже подходил к своему даосизму.
— Какова твоя дорога, старина?.. Дорога святого, дорога безумца, дорога радуги, дорога пустословия — да любая.
Она ведет кого угодно, куда угодно, как угодно.
Кого, куда и как?
— Мы кивали друг другу под дождем.
— И, как ни крути, нужен подходящий спутник.
Кто не скачет с места на место, тот не мужчина… Дорога — это то, что доктор прописал.