Кудрявый юноша двадцати лет.
— Вот доберусь до Денвера, отнесу костюм в ломбард и куплю себе джинсы.
Знаешь, что мне устроили в тюрьме?
Одиночное заключение с Библией. Я приспособил ее, чтоб сидеть на каменном полу. Когда они углядели, что я делаю с Библией, они ее забрали и принесли другую, карманного формата, не больше.
На такой не очень-то посидишь, вот я и прочел всю Библию вместе с Евангелиями.
И вот что я тебе скажу… — Чавкая конфетой, он пихнул меня в бок, он постоянно жевал конфеты, потому что желудок его был испорчен в тюрьме и ничего другого уже не выдерживал. — В этой Библии есть просто потрясающие вещи.
— Он растолковал мне, что такое «каркать»: — Если кому скоро на волю и он принимается болтать о дне своего освобождения, значит, он «каркает» остальным ребятам, которым еще сидеть и сидеть.
Мы хватаем такого типа за глотку и говорим:
«Нечего мне каркать!»
Дурное это дело — каркать, слышишь?
— Я не буду каркать, Генри.
— Если мне кто-то каркает, у меня просто руки чешутся, я так зверею, что могу убить.
Знаешь, почему я всю жизнь провел в тюряге?
Потому что однажды, когда мне было тринадцать лет, я не смог сдержаться.
Я пошел с приятелем в кино, а он отпустил шуточку насчет моей матери — ты знаешь это грязное словечко, — вот я и достал свой складной нож и перерезал ему глотку, и убил бы, если б меня не оттащили.
Судья спросил:
«Ты соображал, что делаешь, когда набросился на своего друга?» —
«Дассэр, ваша честь, соображал, я хотел убить этого сукина сына и до сих пор хочу».
Вот меня и не освободили ни под какое честное слово и отправили прямиком в исправительное заведение.
Я вдобавок и геморрой себе заработал, потому что сидел на полу в одиночке.
Никогда не попадай в федеральную тюрьму, там просто паскудно.
Черт, я бы мог всю ночь болтать, так давно ни с кем не разговаривал.
Ты не представляешь себе, как мне хорошо на воле!
Вот я вхожу, а ты сидишь в автобусе и проезжаешь Терре-Хот… о чем ты думал?
— Я просто сидел и ехал.
— А я вот пел.
Я сел рядом с тобой, потому что с девицами садиться побаиваюсь, я ведь могу чего доброго свихнуться и полезть им под юбку.
Надо бы чуток переждать.
— Еще один срок, и тебя упекут на всю жизнь.
Теперь уж тебе лучше не усердствовать.
— Да я и сам знаю, только вот беда: как начнут чесаться руки, я уже не соображаю, что делаю.
Жить он намеревался с братом и невесткой; в Колорадо они подыскали ему работу.
Билет ему купили федеральные власти, и место назначения было оговорено.
Этот малый напомнил мне Дина в прошлом: он был не в состоянии вынести бурления собственной крови, у него чесались руки; вот только не было в нем той непостижимой врожденной святости, которая могла бы избавить его от суровой участи.
— Будь другом, последи, чтоб в Денвере у меня руки не зачесались, ладно, Сал?
Может, тогда я доберусь до брата без приключений.
Когда мы приехали в Денвер, я взял его под руку и отвел на Лаример-стрит закладывать тюремный костюм.
Не успел Генри распаковать сверток, как старый еврей учуял, что это такое.
— Мне здесь эта пакость ни к чему. Ребята из Каньон-Сити каждый день такие приносят.
Лаример-стрит кишмя кишела бывшими арестантами, пытавшимися продать пошитые в тюрьме костюмы.
В конце концов Генри пришлось ходить по городу, сунув свои шмотки в бумажном пакете под мышку, зато в новеньких джинсах и рубахе спортивного покроя.
Мы направились в старый Динов бар «Гленарм» — по дороге Генри выбросил костюм в урну — и оттуда позвонили Тиму Грэю.
— Ты? — радостно закудахтал Тим Грэй.
— Сейчас буду.
Через десять минут он вприпрыжку вбежал в бар вместе со Стэном Шефардом.
Тим со Стэном недавно съездили во Францию, после чего страшно разочаровались в своей денверской жизни.
Генри они полюбили и угостили его пивом, а тот принялся направо и налево сорить своими тюремными деньгами.
Снова я оказался в нежной темной денверской ночи с ее священными закоулками и шаткими строениями.
Мы пустились в поход по всем городским барам, побывали в придорожных забегаловках Уэст-Колфакса, в негритянских салунах Файв-Пойнтса, везде и всюду.
Стэн Шефард целую вечность искал случая со мной познакомиться, и теперь нас с ним впервые ждало рискованное предприятие.