Он жил здесь с отцом в одном из номеров.
И теперь он явился сюда отнюдь не туристом.
В этом салуне он пил так, словно обратился в тень своего отца: вино, пиво и виски он хлестал как воду.
Он раскраснелся, покрылся потом, он завывал и горланил у стойки. Одолев на полусогнутых танцплощадку, где танцевали со своими девушками западные пропойцы, он попытался сыграть на пианино, а потом принялся заключать в объятия бывших арестантов и перекрикиваться с ними во всеобщем шуме и гаме.
Тем временем вся наша компания сидела за двумя громадными сдвинутыми столами.
Сидели там Денвер Д.
Долл, Дороти и Рой Джонсон, одна девушка из Буффало, Вайоминг, — подруга Дороти, Стэн, Тим Грэй, Бейб, я, Эд Данкел, Том Снарк и кто-то еще — всего тринадцать.
Долл веселился на славу: поставив перед собой на стол машинку для очистки орехов от скорлупы, он бросал в нее монетки и лакомился арахисом.
Он посоветовал нам всем написать что-нибудь на грошовой почтовой открытке и отправить ее в Нью-Йорк Карло Марксу.
И мы написали несусветную чушь.
Ночь Лаример-стрит оглашалась звонкой скрипичной музыкой.
— Ну, разве не весело! — орал Долл.
В уборной мы с Дином ломились в закрытую дверь, а потом попытались ее взломать, но она оказалась не меньше дюйма толщиной.
Я заработал себе трещину в кости на среднем пальце и понял это только на следующий день.
Мы были пьяны в дымину.
На наших столах стояло одновременно пятьдесят стаканов пива.
Надо было лишь носиться вокруг и отхлебывать из каждого.
В этом хороводе, что-то тараторя, кружились с нами бывшие арестанты из Кэньон-Сити.
В фойе салуна под тикающими старинными часами сидели, опершись на трости, погруженные в грезы одряхлевшие бывшие старатели.
Подобное неистовство они знавали и в куда лучшие времена.
Все закружилось в вихре.
Где только не устраивались вечеринки!
Одна — даже в замке, куда мы все и поехали — кроме Дина, который умчался в неизвестном направлении. В зале этого замка мы расселись за громадным столом и принялись орать.
Снаружи были гроты и плавательный бассейн.
Наконец-то я отыскал замок, где выползет на поверхность исполинский мировой змей.
Потом, поздней ночью, остались только Дин, я, Стэн Шефард, Тим Грэй, Эд Данкел и Томми Снарк — все в одной машине, все еще было впереди.
Мы заехали в Мексиканский квартал, мы заехали в Файв-Пойнтс, мы колесили по городу.
От восторга Стэн Шефард потерял рассудок.
Резким визгливым голосом он то и дело выкрикивал:
«Сукин сын!
Черти жареные!» — и хлопал себя по коленям.
Дин был от него без ума.
Он повторял все, что говорил Стэн, отдувался и вытирал пот со лба.
— Эх, и повеселимся же мы, Сал, когда поедем в Мексику с этим пройдохой Стэном!
Да!
Это была наша последняя ночь в священном Денвере, и мы сделали ее бурной и незабываемой.
Все кончилось вином при свечах в моем подвальчике, и Черити, неслышно ходившей взад-вперед наверху, в ночной рубашке с фонарем.
К тому времени к нам присоединился темнокожий малый, назвавшийся Гомесом.
Он околачивался в Файв-Пойнтсе и в ус не дул.
Когда мы его увидели, Том Снарк крикнул:
— Эй, тебя случаем не Джонни звать?
В ответ Гомес дал задний ход, прошел мимо нас еще разок и произнес:
— Будьте добры, повторите, что вы сказали.
— Я говорю, ты не тот малый, которого зовут Джонни?
Гомес плавной походкой вернулся обратно и сделал еще одну попытку.
— Ну как, теперь похоже?
Я ведь изо всех сил стараюсь стать Джонни, вот только не знаю, как это сделать.
— Годится, старина, поехали с нами! — вскричал Дин. Гомес прыгнул в машину, и мы тронулись.
В подвальчике, чтобы не нарушать покоя соседей, мы исступленно перешептывались.
В девять часов утра ушли все, кроме Дина и Шефарда, которые все еще чесали языками, как маньяки.