— Ночью вы отморозите задницы, — предупредил я их, — а завтра днем зажарите их в пустыне.
— Ну, если уж мы выкарабкаемся этой холодной ночью, остальное не страшно, — сказал Джин.
И грузовик тронулся, осторожно пробираясь сквозь толпу, и никто не обращал внимания на странных ребят, завернувшихся в брезент и глазевших на город, словно укутанные одеялом грудные детишки.
Я смотрел им вслед, пока они не исчезли в ночи.
5
Со мной остался Долговязый Монтанец, и мы с ним пустились в поход по барам.
У меня было долларов семь, пять из которых я той ночью безрассудно промотал.
Поначалу мы вместе со всеми этими псевдоковбоями — туристами, нефтепромышленниками и скотоводами — крутились у стоек, в дверях баров и на тротуаре. Потом я некоторое время тряс на улице Долговязого, которого от выпитого виски и пива начало слегка пошатывать — он был тот еще пьяница. Глаза его остекленели, и через минуту он уже что-то доказывал совершенно незнакомому человеку.
Я зашел в мексиканскую забегаловку; прислуживавшая там мексиканка оказалась настоящей красавицей.
Поев, я написал ей на обороте счета любовную записку.
В закусочной никого не было; все находились там, где можно было выпить.
Я попросил официантку перевернуть счет.
Она прочла и рассмеялась.
Там было небольшое стихотворение о том, как бы я хотел пойти вместе с ней полюбоваться ночным весельем.
— С удовольствием, чикито, но я уже условилась со своим парнем.
— А нельзя ли от него избавиться?
— Нет-нет, нельзя, — сказала она грустно, и я влюбился в то, как она это сказала.
— Я как-нибудь еще зайду, — сказал я. А она ответила:
— В любое время, малыш.
Но я все не уходил, я взял еще кофе и смотрел на нее.
Вошел ее парень и с мрачным видом пожелал узнать, когда она освободится.
Она принялась суетиться, чтобы побыстрей закрыть заведение.
Мне пришлось выметаться.
На прощанье я улыбнулся ей.
Снаружи все бурлило, как прежде, разве что пузатые пердуны стали пьянее, а восторженное гиканье — громче.
Зрелище было довольно странное.
В толпе, среди раскрасневшихся пьяных рож, с важным видом бродили индейские вожди с громадными украшениями в волосах.
Я увидел ковыляющего куда-то Долговязого и подошел к нему.
— Я только что написал открытку папаше в Монтану.
Как по-твоему, сможешь ты отыскать почтовый ящик и бросить ее? — произнес он.
Необычная была просьба. Он отдал мне открытку и, пошатываясь, одолел двустворчатые двери салуна.
По дороге к ящику я пробежал открытку глазами.
«Дорогой папаша, я буду в среду.
У меня все в порядке, и надеюсь, у тебя тоже.
Ричард».
Это изменило мое представление о Долговязом; к отцу он относился с нежной учтивостью.
Я вошел в бар и подсел к Долговязому.
Мы сняли двух девиц — юную хорошенькую блондинку и толстую брюнетку.
Обе были неразговорчивы и угрюмы, и все-таки нам хотелось ими заняться.
Мы привели их в покосившийся ночной ресторанчик, который уже закрывался, и там я потратил все, кроме последних двух долларов, на шотландское виски для них и пиво для нас.
Я пьянел, ни о чем не задумываясь; все было прекрасно.
Все мое существо, вся воля были устремлены на маленькую блондинку.
Чего только я не делал, чтобы ее расшевелить!
Я сжимал ее в объятиях и пытался что-то рассказать.
Ночной ресторанчик закрылся, и все мы вывалились на кривые пыльные улочки.
Я взглянул на небо: там все еще сияли чудесные чистые звезды.
Девицам надо было на автобусную станцию, и мы пошли с ними, но оказалось, что там их ждет какой-то моряк — двоюродный брат толстушки, а с моряком еще и приятели.
Я спросил блондинку:
«В чем дело?»
Она ответила, что хочет домой, в Колорадо, что живет у самой границы, к югу от Шайенна.