А по мере того как усиливалась жара, вокруг прибавлялось чудес.
Дину во что бы то ни стало понадобилось разбудить меня и все показать.
— Смотри, Сал, такое упускать нельзя!
Я смотрел.
Кругом были болота, а на обочине время от времени попадались странного вида мексиканцы в жалких лохмотьях. Одни шли по дороге с подвешенными к веревочным поясам мачете, другие рубили этими ножами кусты.
Завидев нас, все они замирали и бесстрастным взором провожали машину.
Иногда сквозь сплетение кустов нам удавалось разглядеть крытые соломой хижины с бамбуковыми стенами — самые настоящие африканские шалаши.
Из таинственных, обвитых зеленью входов выглядывали чудесные девушки, загадочные, как луна.
— Эх, старина, хотел бы я остановиться и слегка расслабиться с этими милашками! — вскричал Дин. — Но гляди, поблизости все время крутятся ихние старики и старухи… И хоть держатся они обычно на заднем плане, а то и ярдах в ста — собирают сучья и ветки или присматривают за скотиной, — девушки никогда не остаются одни.
В этой стране никто не бывает один.
Пока ты спал, я врубался в эту дорогу и в эту страну. Если бы я только мог рассказать, о чем я передумал, старина!
— Он обливался потом.
В его безумных воспаленных глазах светилась затаенная нежность. Наконец-то он нашел подобных себе людей!
Мы катили по бескрайней болотистой местности с неизменной скоростью сорок пять миль в час.
— Сал, по-моему, эти болота надолго.
Если ты поведешь машину, я посплю.
Я сел за руль и, погрузившись в раздумья о своем, поехал через Линарес, через разогретую плоскую болотистую равнину, через дымящуюся Рио-Сото-ла-Марина близ Идальго и дальше, дальше.
Моему взору открылась огромная долина с зелеными джунглями, разрезанными на полосы засеянных кормовыми культурами полей.
Стоя на стареньком узком мосту, на нас глазели сбившиеся в группки мужчины.
Под мостом струилась нагретая река.
Потом начался подъем, и вскоре на нас вновь надвинулась пустыня.
Впереди был город Грегория.
Стэн с Дином спали, я был один за рулем посреди своей вечности, а дорога убегала вперед, прямая как стрела.
Разве так едут через Каролину или Техас, через Аризону или Иллинойс! Так ехать можно только через весь мир, в те места, где мы наконец познаем самих себя, оказавшись среди всемирных индейцев-феллахов — племени, составляющего изначальную сущность умытого слезами первобытного человечества, которое расселилось вдоль пояса, охватившего экваториальное брюхо земли от Малайи (длинного ногтя на пальце Китая) через громадный индийский субконтинент, Аравию и Марокко, до тех же самых пустынь и джунглей Мексики, а потом через морские волны и Полинезию — до мистического, укутанного в желтую мантию Сиама и все дальше вокруг, вокруг — вот почему одни и те же скорбные стенания слышатся и у полуразрушенных стен Кадиса в Испании, и за двенадцать тысяч миль оттуда, в самом сердце Бенареса, Столицы Мира. Какие сомнения!
Эти люди были подлинными индейцами, ничуть не напоминающими тех Педро и Панчо, какими их представляют себе псевдоученые цивилизованные американцы: у них были широкие скулы, раскосые глаза и доброе сердце; они не были глупцами, они не были шутами; они были благородными и печальными индейцами, они были предтечей человечества, его отцами.
Пусть волны морские принадлежат китайцам, земля — владение индейцев.
Так же как скал не отнять у пустыни, не отнять индейцев у пустыни, именуемой «историей».
И они знали это, когда провожали взглядом нас — вроде бы самодовольных, набитых деньгами американцев, собравшихся поразвлечься в их стране. Они знали, кто родоначальник, а кто — преемник извечной жизни на земле, знали и помалкивали.
Потому что, когда мир «истории» придет к своей гибели и снова — уже в который раз! — настанут времена, предсказанные в Апокалипсисе феллахов, люди будут теми же глазами смотреть на мир из пещер Мексики, как и из пещер Бали, где было положено начало всех начал, где был вскормлен и получил урок познания Адам.
Таким был ход моих мыслей, когда я въезжал в пышущий жаром, пропеченный солнцем город Грегория.
Еще в Сан-Антонио я в шутку пообещал Дину, что раздобуду ему девушку.
Это было нечто среднее между вызовом и пари.
Когда вблизи солнечной Грегории я остановил машину у бензоколонки, с противоположной стороны дороги ко мне направился босоногий паренек с громадным солнцезащитным экраном для ветрового стекла. Подойдя, он спросил, не желаю ли я этот экран купить.
— Хотеть?
Шестьдесят песо.
Habla Espanol?
Sesenta peso.
Меня звать Виктор.
— Нет, — ответил я и беспечно добавил: — Куплю сеньориту.
— Конечно! Факт! — возбужденно вскричал Виктор.
— Я добывать вам девочки, только через время.
Еще слишком жарко, — поморщившись, добавил он.
— Ждать вечер.
Хотеть экран?
Экран мне был не нужен, но от девушек я бы не отказался.
Я разбудил Дина.
— Эй, старина, говорил я в Техасе, что будет тебе девушка? Так вот, просыпайся и разомни свои старые кости. Девушки уже ждут.
— Что? Что? — Дин вскочил как ошпаренный, хоть и с изможденным видом.
— Где? Где?
— Вот Виктор нам покажет.