Ни одного городка — ничего, только непролазные джунгли, мили, мили, спуск и нарастающий вой, все громче визг насекомых, все выше деревья, все душнее зловоние, к которому мы в конце концов притерпелись, сочтя его даже приятным.
— Вот бы раздеться догола и катить, катить по этим джунглям! — сказал Дин.
— Нет, черт возьми, так я и сделаю, вот только отыщу подходящее место.
Внезапно впереди возник Лимон, городок в джунглях, — несколько бурых фонарей, черные тени, огромное небо над головой и группка людей перед скоплением деревянных лачуг — тропический перекресток.
Мы попали в невообразимую глушь.
Жара стояла почище, чем июньской ночью в печи новоорлеанского булочника.
На улице здесь и там непринужденно беседовали рассевшиеся в темноте семейства. Изредка подходили девушки, правда чересчур молодые, и с любопытством нас разглядывали.
Они были грязные и босые.
Мы облокотились о перила деревянной веранды покосившегося магазинчика. На заваленном мешками с мукой прилавке валялся облепленный мухами гниющий ананас.
Внутри горела масляная лампа, снаружи — еще несколько бурых фонарей, а все остальное было черным-черно.
К тому времени мы уже валились с ног от усталости и, конечно же, мечтали поспать. С этой целью мы проехали несколько ярдов по грунтовой дороге до задов городка.
Однако уснуть нам не давала неправдоподобная жара.
Поэтому Дин взял одеяло, расстелил его на мягком горячем песке дороги и тут же задал храпака.
Стэн растянулся на переднем сиденье «форда», распахнув в надежде на сквозняк обе дверцы, но не было даже намека на дуновение ветра.
Отстрадав свое в луже пота на заднем сиденье, я вышел из машины и, покачиваясь, встал во тьме.
Город уснул мгновенно; лишь лай собак нарушал тишину.
Ну как тут было заснуть?
Грудь, руки и лодыжки каждого из нас покрылись укусами тысяч москитов.
И тут меня осенило: я влез на стальную крышу машины и растянулся на спине.
И хотя ветерок так и не подул, сталь сохранила в себе частицу прохлады и высушила мою потную спину, вдавив в приставшие к коже лепешки грязи тысячи мертвых насекомых, и тогда я ясно понял, как затягивают человека джунгли, поглощая его целиком.
Валяться летней ночью на крыше автомобиля лицом к черному небу было все равно что лежать в закрытом сундуке.
Впервые в жизни погода не просто задевала меня за живое, не просто ласкала меня, морозила или вышибала из меня пот — она стала мной.
Я слился с воздухом.
Пока я спал, мое лицо нежно обвевали невидимые рои микроскопических насекомых, и от этого мне было легко и приятно.
Мрачное беззвездное небо было недоступно взору.
Всю ночь я мог лежать там, обратив лицо к небесам, пострадав при этом не больше, чем от наброшенной на глаза бархатной портьеры.
Тонули в моей крови дохлые насекомые, делились между собой ее остатками еще живые москиты, а у меня по всему телу пошел зуд, и весь, от корней волос до кончиков пальцев, я пропах удушливым, гнилостным зловонием джунглей.
Лежал я, конечно, без башмаков.
Решив окончательно избавиться от пота, я встал, надел свою засиженную насекомыми футболку и снова лег.
Место, где спал Дин, было отмечено сгустком тьмы на еще более черной дороге.
Оттуда до меня доносился его храп.
Храпел и Стэн.
В городке мелькал время от времени тусклый огонек — это шериф со слабым фонариком совершал свой обход, что-то бормоча себе под нос в ночи джунглей.
Потом я увидел, как этот огонек, покачиваясь, приближается к нам, и услышал легкие шаги по мягкому песчано-травяному ковру.
Подойдя, шериф направил свет фонаря на машину.
Я приподнялся и посмотрел на него.
Дрожащим, едва ли не жалобным, предельно нежным голосом он произнес:
«Dormiendo?» — и показал на лежащего на дороге Дина.
Я знал, что это значит «спать».
— Si, dormiendo.
— Bueno, bueno, — тихо сказал он сам себе и, с неохотой и грустью повернув назад, продолжил свой одинокий обход.
В Америке Господь не удосужился сотворить таких чудесных полицейских.
Ни тебе подозрительности, ни нервозности, ни хлопот: он оберегал покой спящего города — и дело с концом.
Я снова вытянулся на своем стальном ложе и широко раскинул руки.
То ли я лежал под открытым небом, то ли надо мной были ветви деревьев — я понятия не имел, да и не все ли равно?
Открыв рот, я несколько раз глубоко вдохнул атмосферу джунглей.
Не воздух это был, отнюдь не воздух, а осязаемая, живая эманация деревьев и болот.
Я лежал не смыкая глаз.
Где-то по ту сторону густой чащобы петухи принялись возвещать утреннюю зарю.
Все еще ни воздуха, ни ветерка, ни росы, лишь всегдашняя тяжесть тропика Рака, придавившая всех нас к земле, трепетной частью которой мы были.