Во дворике перед лачужкой стояла крошечная трехлетняя индианка. Засунув палец в рот, она смотрела на нас большими карими глазами.
— Может, она за всю свою жизнь ни разу не видела, как останавливается машина, — прошептал Дин.
— Привет, девочка!
Как поживаешь?
Мы тебе нравимся?
Девочка в смущении отвернулась и надула губы.
Мы говорили между собой, а она вновь принялась разглядывать нас, не вынимая пальца изо рта.
— Вот досада! Совершенно нечего ей подарить!
Подумать только — родиться и жить на этом уступе… Всю свою жизнь ничего, кроме этого уступа, не знать.
Отец ее обвязывается, наверно, веревкой и ощупью спускается вниз, лазает по пещерам за ананасами да стоит над этой бездной под углом градусов в восемьдесят и рубит сучья да ветки.
Она никогда не уедет отсюда, никогда ничего не узнает о внешнем мире.
Вот это народ!
Воображаю, какой у них должен быть дикий вождь!
А в нескольких милях от дороги, вон за тем утесом, люди наверняка еще более дикие и чудные. А как же! Ведь Панамериканское шоссе приносит этому придорожному народу хоть какую-то цивилизацию.
Смотрите, какие капли пота у нее на лбу. — Со страдальческой гримасой Дин показал на девочку.
— Мы так не потеем, этот пот — маслянистый, он никогда не высохнет, потому что здесь всегда, круглый год жарко, и она не представляет себе, что можно не потеть, она вспотела, когда родилась, и умрет в поту.
— Крупные капли пота на лобике девочки не стекали вниз, а застыли там, казалось, навсегда, поблескивая на солнце, словно чистое оливковое масло.
— Как же это должно действовать на их души!
Как же их глубоко запрятанные тревоги, взгляды и желания должны быть не похожи на наши!
— Дин вновь сел за руль и, приоткрыв в благоговейном страхе рот, повел машину со скоростью десять миль в час, стремясь не пропустить на дороге ни одной живой души.
Мы взбирались все выше и выше.
А чем выше мы поднимались, тем прохладнее становился воздух. Вскоре мы увидели на обочине укутанных в шали индианок.
Они отчаянно пытались привлечь к себе наше внимание. Мы остановились.
Оказалось, что они хотят продать нам кусочки горного хрусталя.
В устремленных на нас взглядах больших невинных карих глаз было такое неподдельное волнение, что ни у кого из нас не шевельнулось по отношению к ним ни одной грешной мысли. К тому же они были очень юны — некоторым было лет по одиннадцать, хоть по виду и можно было дать все тридцать.
— Посмотрите на эти глаза! — прошептал Дин.
Быть может, такими же глазами смотрела на мир Богородица, когда была ребенком.
В них нам привиделся нежный и всепрощающий взгляд Иисуса.
И этот пристальный взгляд был устремлен прямо в наши бегающие голубые глаза, которые мы то и дело протирали, но, сколько ни смотрели, не могли отделаться от ощущения, что в самую душу нам проник скорбный гипнотический свет.
Стоило, однако, девочкам заговорить, как они вдруг показались нам суетливыми, назойливыми, даже слабоумными.
Лишь погруженные в молчание, они были самими собой.
— Они только недавно научились торговать горным хрусталем, ведь шоссе провели лет десять назад… а до тех пор весь народ, наверное, был бессловесным.
Девочки с причитаниями обступили машину.
Одна из них, совсем наивное дитя, вцепилась в потную руку Дина и жалобно лепетала что-то по-индейски.
— Ах да. Да, милая, — сказал Дин с нежной грустью в голосе.
Он выбрался из машины, обошел ее и, порывшись в обшарпанном чемодане — все в том же старом, многострадальном американском чемодане, — вытащил оттуда наручные часы и показал их девочке.
Та взвизгнула от восторга.
Остальные в изумлении столпились вокруг.
Тогда Дин склонился над ладонью девочки в поисках «самого красивого, самого маленького и прозрачного хрусталика, который она сама нашла в горах для меня».
Он выбрал один, не больше ягодки, и отдал ей болтающиеся на ремешке часы.
Девочки стояли с круглыми ртами, словно певчие в детском хоре.
Маленькая счастливица крепко прижала добычу к прикрывающим грудь лохмотьям.
Все благодарно гладили Дина, а он стоял среди них, подняв к небу свое обветренное лицо, отыскивал еще один, последний и самый высокий перевал и был похож в эту минуту на сошедшего к ним пророка.
Потом он вернулся в машину.
Девочки никак не хотели нас отпускать.
И бесконечно долго, пока мы взбирались на уходящий прямо вверх перевал, они бежали за нами и махали руками.
Повернув наконец, мы навсегда потеряли их из виду, а они все продолжали бежать.
— Прямо сердце разрывается! — вскричал Дин, стукнув себя кулаком в грудь.
— До чего же могут дойти преданность и восторг!
Чем же это кончится?