Неужели, ползи мы достаточно медленно, они бежали бы так до самого Мехико?
— Да! — ответил я, потому что ничуть в этом не сомневался.
Мы добрались до головокружительных высот Сьерра-Мадре-Ориенталь.
В легкой дымке золотисто поблескивали банановые деревья.
Густой туман жался к краю обрыва и каменистым склонам гор.
Далеко внизу Моктесума превратилась в тонкую золотую нить в зеленом ковре джунглей.
Мимо проносились расположенные близ дорог, пересекающих крышу мира, загадочные городки, и закутанные в шали индейцы смотрели на нас, пряча взоры под полями шляп и rebozos.
Дремучие, темные, первобытные люди.
Ястребиными глазами наблюдали они за Дином, а он торжественно и неистово сжимал беснующийся руль.
Все они тянули к нам руки.
Они спустились из затерянных в далеких горах селений, чтобы протянуть руку за тем, что, по их разумению, могла дать им цивилизация, им и не снилось, какое в ней царит глубокое уныние, сколько в ней жалких разбитых иллюзий.
Они еще не знали, что существует бомба, которая в один миг может превратить в развалины все наши мосты и дороги, что настанет день, когда мы будем так же бедны, как они, и нам придется точно так же протягивать руки.
Наш разбитый «форд», вознесшийся ввысь старенький «фордик» Америки тридцатых, прогромыхал мимо них и скрылся в облаке пыли.
Мы были уже на подступах к последнему плато.
Солнечный свет отливал золотом, воздух был пронзительно-синим, а пустыня с ее редкими речушками — буйством раскаленных песчаных просторов, неожиданно прерываемым библейской сенью деревьев.
Дин уснул, и машину вел Стэн.
Появились пастухи, одетые, как и в ветхозаветные времена, в длинные, падающие свободными складками хламиды. У женщин в руках были пучки золотистого льна, мужчины опирались на посох.
Усевшись в тени огромных деревьев среди искрящейся на солнце пустыни, пастухи вели неторопливые беседы, а за пределами этой тени маялись от жары, высоко вздымая пыль, овцы.
— Старина, старина! — крикнул я Дину. — Проснись! Посмотри на этих пастухов, проснись и посмотри на тот благословенный мир, откуда явился Христос. Ты должен увидеть его своими глазами!
Он резко встрепенулся, оторвал голову от сиденья, окинул взглядом освещенную багровым закатным солнцем округу и вновь погрузился в сон.
А проснувшись, подробно описал мне все, что увидел, и сказал:
— Да, старина, хорошо, что ты меня разбудил.
О господи, что мне делать?
Куда податься?
— Он почесал живот, посмотрел воспаленными глазами на небеса и едва не разрыдался.
Близился конец нашего путешествия.
По обе стороны дороги простирались бескрайние поля. Чудесный ветерок шелестел в ветвях изредка попадавшихся навстречу громадных деревьев и уносился к старым миссионерским церквушкам, оранжево-розовым в лучах заходящего солнца.
Порозовели и огромные низкие облака.
— Мехико до темноты!
Мы одолели их, эти тысячу девятьсот миль, отделявших послеполуденные дворики Денвера от самых неоглядных ветхозаветных просторов мира сего, и уже почти достигли конца пути.
— Может, сменить майки? Они же все в насекомых.
— Ни за что! Именно в них мы в город и въедем, черти его раздери!
И мы направились к Мехико.
Короткий горный перевал неожиданно вознес нас к самым небесам, откуда как на ладони был виден Мехико, раскинувшийся внизу, в своем вулканическом кратере, и извергающий прорезаемый ранними вечерними огнями дым большого города.
И мы ринулись вниз, через бульвар Инсургентес, к самому сердцу города — к бульвару Реформа.
На просторных и унылых площадках поднимала клубы пыли гонявшая в футбол детвора.
Таксисты, поравнявшись с нами, желали узнать, не нужны ли нам девушки.
Нет, пока еще девушки нам не нужны.
На равнине потянулись бесконечные грязные трущобы. В тускнеющих закоулках меж глинобитных хижин виднелись одинокие фигуры.
Надвигалась ночь.
И тут город наполнился шумом, а мы неожиданно оказались среди переполненных кафе и театров, среди множества огней.
Отчаянно пытались докричаться до нас мальчишки — продавцы газет.
Повсюду слонялись босоногие автомеханики, вооруженные гаечными ключами и ветошью.
Шальные босоногие индейцы-шоферы проскакивали у нас под носом и, громко сигналя, окружали нас со всех сторон, создавая на дороге немыслимую неразбериху.
Шум стоял невообразимый.
Глушителей на машинах в Мексике не признают.
Там ни на миг не смолкают ликующие звуки гудков.
— Эй! — орал Дин.
— Берегись!
Врезавшись на полной скорости в гущу автомобилей, он включился в общую гонку.