С машиной он управлялся не хуже любого индейца.
Выбравшись на кольцевую «glorietta» — аллею, окаймляющую бульвар Реформа, он принялся носиться по ней, а со всех восьми сходящихся улиц на нас летели машины: слева, справа, опять izguierda и прямо в лоб. Дин вопил и подпрыгивал от восторга.
— Да я же о таком движении всю жизнь мечтал! Едут все! Вихрем промчалась карета «скорой помощи».
Американские кареты «скорой помощи» включают завывающие сирены и мечутся, пытаясь пробраться сквозь нескончаемый поток машин. Неподражаемая всемирная «скорая помощь» феллахских индейцев без оглядки мчит по улицам города со скоростью восемьдесят миль в час, успевай только ноги уносить, ведь она никогда, ни перед кем не остановится, а будет лишь лететь и лететь вперед.
И она на наших глазах, едва касаясь колесами земли, пробила себе дорогу сквозь немыслимую сумятицу городского транспорта и стремительно скрылась из виду.
Все водители были индейцы.
Пешеходы, не исключая старушек, бегом бежали за автобусами, которые никогда не останавливались.
Начинающие дельцы Мехико-Сити, заключив пари, толпой догоняли автобусы и ловко вскакивали в них на ходу.
Водители автобусов в майках с короткими рукавами, босоногие, насмешливые и взбалмошные, сидели внизу, едва различимые за низко расположенными баранками.
Над головами у них поблескивали образки.
Свет в автобусах был тусклым и зеленоватым, а ряды деревянных скамеек занимали смуглолицые люди.
В центре Мехико по главной улице бродили тысячи хипстеров в соломенных шляпах с обвисшими полями и наброшенных на голое тело пиджаках с длинными лацканами. Одни торговали в переулочках распятиями и травкой, другие молились, стоя на коленях в ветхих часовенках, затесавшихся среди развалюх, где веселили публику мексиканские комедианты.
Попадались переулочки, мощенные булыжником, с открытыми сточными канавами, низенькие двери вели в прилепившиеся к глинобитным домикам бары, своими размерами больше напоминавшие чуланы.
Желающему выпить приходилось прыгать через ров, а в глубинах этого рва таилось древнее озеро ацтеков.
Выйдя же из бара, надо было прижаться спиной к стене и осторожно, бочком, пробираться назад к улице.
Подавали там кофе, сдобренный ромом и мускатным орехом.
Со всех сторон гремело мамбо.
Вдоль полутемных узких улочек выстроились сотни шлюх, и при взгляде на нас их глаза загорались в ночи скорбным светом.
Словно одержимые, блуждали мы по улицам и грезили наяву.
За сорок восемь центов мы полакомились замечательными бифштексами в чудном, отделанном кафелем мексиканском кафетерии, где у единственной громадной маримбы собралось несколько поколений музыкантов… А на улице — еще и бродячие певцы-гитаристы, и старики, на каждом углу дудящие в трубы.
Пойдя на запах кислятины, можно было попасть в забегаловку, где за два цента наливали большой стакан «пульке» — кактусового сока.
Веселье не прекращалось ни на минуту. Уличная жизнь не замирала до утра.
Укутавшись в содранные с заборов афиши, спали нищие.
Но другие нищие сидели на тротуаре в окружении своих семей, поигрывая на дудочках и пересмеиваясь в ночи.
Торчали наружу их босые ноги, горели тусклые свечи — Мехико был сплошным громадным цыганским табором.
На каждом углу старушки отрезали от вареных коровьих голов лакомые кусочки, заворачивали их в тортильяс, сдабривали острым соусом и продавали на обрывках газеты.
Это был тот единственный, великий и буйный, по-детски наивный и не знающий запретов феллахский город, который мы и должны были отыскать в конце пути.
Дин шел по этому городу, и руки его висели плетьми, как у зомби, рот был открыт, глаза сверкали, он был гидом в нашем сумбурном священном паломничестве, закончившемся только на рассвете, где-то в поле, в компании парня в соломенной шляпе, который беспрерывно болтал и смеялся и вдобавок порывался сыграть в мяч, потому что не было всему этому конца.
А потом у меня сделался сильный жар, я потерял сознание и начал бредить.
Дизентерия.
А вынырнув из темного водоворота, в котором кружились мои мысли, я осознал, что кровать моя стоит на высоте восьми тысяч футов над уровнем моря, на крыше мира, осознал, что прожил в своей бренной атомистической оболочке целую жизнь, и даже не одну, и что перевидел уже все сны.
И тогда я увидел склонившегося над кухонным столом Дина.
Прошло несколько ночей, и он уже готовился покинуть Мехико.
— Куда ты собрался, старина? — простонал я.
— Бедняга Сал, бедняга Сал, взял да и заболел.
Стэн о тебе позаботится.
Послушай-ка внимательно, если, конечно, у тебя есть на это силы: я тут оформил развод с Камиллой и сегодня вечером еду в Нью-Йорк к Инес, только бы машина дотянула.
— Все сначала?! — вскричал я.
— Все сначала, дружище.
Пора мне возвращаться к жизни.
Жаль, что не могу остаться с тобой.
Даст Бог, я еще вернусь.
Почувствовав спазмы, я схватился за живот и застонал.
Когда я снова пришел в себя, отважный благородный Дин стоял со своим старым потрепанным чемоданом в руках и сверху смотрел на меня.
Я больше не узнавал его, и он это знал и жалел меня; он натянул мне на плечи одеяло.
— Да, да, да, мне пора.
Старый больной Сал, прощай.
И он ушел.
Только через двенадцать часов осознал я в своем горестном лихорадочном бреду, что он действительно уехал.
К тому времени он уже мчал в одиночестве обратной дорогой через те же банановые горы, только на этот раз ночью.