Когда мне стало лучше, до меня дошло, как гнусно он меня предал. Но потом мне пришлось понять и то, как невероятно запутанна его жизнь, и то, что он попросту не мог не бросить меня, больного, не мог не пуститься во все тяжкие со своими женами и прочими бедами.
«Ладно, старина Дин, я тебе ничего не скажу».
Часть пятая
Уехав из Мехико, Дин вновь наведался в Грегорию к Виктору, а потом без остановок гнал свою старенькую машину до самого Лейк-Чарлза, Луизиана, где наконец оправдались его давнишние опасения: рухнула на дорогу вся задняя часть днища.
Поэтому он телеграфировал Инес, та выслала ему деньги на самолет, и остаток пути Дин проделал по воздуху.
Как только он явился в Нью-Йорк со свидетельством о разводе в руках, они с Инес отправились в Ньюарк и поженились. И в ту же ночь, заявив ей, что все идет как нельзя лучше и ни к чему волноваться, и подкрепив свои слова логическими построениями, не содержавшими в себе ничего ценного, кроме прискорбного нетерпения, он вскочил в автобус и вновь помчался через весь величественный материк в Сан-Франциско — к Камилле и двум маленьким девочкам.
Так что теперь он был трижды женат, дважды разведен и жил со второй женой.
Осенью я и сам покинул Мехико и пустился в обратный путь, и вот, когда однажды ночью, уже переехав границу в Ларедо, я стоял в Дилли, штат Техас, на нагретой дороге под дуговой лампой, о которую бились летние мотыльки, из тьмы до меня донесся звук шагов — и что же! Тяжелой поступью ко мне приблизился высокий старик с развевающимися серебристыми волосами и с узлом за спиной. Увидев меня, он, не останавливаясь, произнес:
«Ступай, оплакивай человека» — и снова скрылся в своей тьме.
Значит ли это, что я должен был, по меньшей мере, отправиться странствовать пешком по темным дорогам Америки?
С трудом отогнав от себя эту мысль, я поспешил в Нью-Йорк, и там как-то ночью я стоял на одной из темных улиц Манхэттена и, задрав голову кверху, пытался докричаться до окна чердачной квартирки, где, как полагал, гуляли на вечеринке мои друзья.
Однако в окне появилась хорошенькая девушка, и она спросила:
— Да?
Кто это?
— Сал Парадайз, — ответил я и услышал, как мое имя эхом отдается на унылой пустынной улице.
— Поднимайтесь, — крикнула она.
— Сейчас будет горячий шоколад. Я поднялся, а наверху меня ждала она — та самая девушка с простодушными, невинными и очаровательными глазами, которую я неустанно и так долго искал.
Мы страстно полюбили друг друга.
Зимой мы вознамерились погрузить нашу видавшую виды мебель и кое-что из вещей в какой-нибудь старенький фургончик и перебраться в Сан-Франциско.
Я написал об этом Дину.
Ответил он объемистым, на восемнадцать тысяч слов, письмом, приписав в конце, что приедет за мной, сам подберет грузовичок и отвезет нас домой.
Для того чтобы скопить деньги на грузовичок, у нас оставалось еще шесть недель, мы устроились на работу и начали считать каждый цент.
Дин же неожиданно явился на пять с половиной недель раньше, и денег на осуществление нашего плана не было ни у кого.
Глубокой ночью я вышел пройтись и вернулся к своей девушке рассказать ей, о чем думал во время прогулки.
Она стояла в нашей тесной темной комнатенке и странно улыбалась.
Я успел наговорить ей кучу всякой всячины, прежде чем неожиданно заметил, что в комнате царит молчание, и тогда я огляделся по сторонам и увидел на радиоприемнике потрепанную книгу.
В ней я узнал Динова вековечного послеполуденного Пруста.
Точно во сне, я увидел, как Дин на цыпочках, в одних носках, выходит из темного коридора.
Говорить он уже разучился.
Подпрыгивая и смеясь, заикаясь и возбужденно размахивая руками, он произносил:
— Ах… ах… слушайте внимательно.
— Мы обратились в слух.
Но он уже забыл, что хотел сказать.
— Слушайте же… хм.
Видите, дорогой Сал… милая Лаура… я приехал… я уехал… нет, постойте… ах, да.
— И он с бесконечной грустью уставился на свои руки.
— Я больше не а состоянии говорить… понимаете вы, что это такое… что это было бы… Но слушайте!
Мы все прислушались.
Дин вслушивался в звуки ночи.
— Да! — с трепетом в голосе прошептал он.
— Но поймите… больше незачем говорить… и не о чем.
— А почему ты так рано приехал, Дин?
— Ах, — сказал он, взглянув на меня так, словно видел впервые, — так рано, да.
Мы… мы узнаем… то есть я не знаю.
Я приехал по бесплатному билету… в служебном вагоне… старые спальные вагоны с жесткими лавками Техас… всю дорогу играл на флейте и деревянной окарине.
Он достал свою новую деревянную флейту.
Подпрыгивая и одновременно дрыгая босыми ногами, он извлек из нее несколько писклявых пот.
— Видите? — сказал он.
— Ну конечно же, Сал, я могу говорить ничуть не хуже, чем раньше, и мне надо многое тебе сказать, я всю дорогу читал и читал этого бесподобного Пруста и даже своим скудным умишком расчухал великое множество вещей, у меня просто не хватит времени о них тебе рассказать, а ведь мы до сих пор не поговорили о Мексике, о том, как мы там, в лихорадке, расстались… но незачем говорить.
Теперь уже незачем, да?