— Ладно, не будем.
И Дин пустился в подробнейший рассказ о том, что делал по дороге в Лос-Анджелес, как навестил какую-то семью, пообедал, поговорил с отцом, сыновьями и сестрами — как они выглядели, что ели, какая у них в доме мебель, какие мысли, какие интересы и даже что творится у них в душе. На это обстоятельное исследование у него ушло три часа, а закончив, он сказал:
— Ах, но знаешь, что я на самом деле хотел тебе сказать… много позже… Арканзас… ехал в поезде… играл на флейте… играл с ребятами в карты, моей неприличной колодой… выиграл деньги, сыграл соло на окарине… для моряков.
Долгий-долгий, тяжкий путь, пять дней и пять ночей, только чтобы повидать тебя, Сал.
— А что Камилла?
— Разрешила, конечно… ждет меня.
У нас с Камиллой все путем на веки вечные…
— А Инес?
— Я… я… хочу, чтобы она уехала со мной в Фриско и поселилась на другом конце города… как ты думаешь?
Не знаю, зачем я приехал.
Позже, неожиданно придя в крайнее изумление, он сказал:
— Ну да, конечно, я хотел повидать тебя и твою милую девушку… рад за тебя… и все так же тебя люблю.
Он пробыл в Нью-Йорке три дня, поспешно собираясь в обратный путь на поезде по своим бесплатным билетам, снова пять дней и пять ночей трястись через весь материк в пыльных, обшарпанных вагонах с жесткими лавками, а у нас, конечно, не было денег на грузовик, и мы не могли с ним поехать.
С Инес он провел одну ночь. Пытаясь объясниться и обливаясь потом, он затеял драку, и она вышвырнула его вон.
На мой адрес пришло для него письмо.
Я прочитал его.
Оно было от Камиллы.
«Мое сердце разрывалось на части, когда я смотрела, как ты идешь со своей сумкой через пути.
Я все время молюсь, чтобы ты вернулся невредимый… Я правда хочу, чтобы Сал и его подружка приехали и поселились на нашей улице… Я знаю, ты все сделаешь как надо, но все равно волнуюсь — теперь, когда мы все решили… Дин, любимый, подошла к концу первая половина столетия.
Мы все любим тебя и целуем и просим вторую половину провести вместе с нами.
Мы все ждем тебя. Камилла, Эми и малышка Джоани».
Вот и наладилась у Дина семейная жизнь с самой верной, самой многострадальной и самой проницательной из его жен — Камиллой, и я возблагодарил за него Бога.
В последний раз я увидел его при странных и грустных обстоятельствах.
Совершив несколько кругосветных плаваний на разных кораблях, в Нью-Йорк приехал Реми Бонкур.
Я хотел познакомить его с Дином.
Они все-таки встретились, но Дин совсем разучился говорить и не произнес ни слова, а Реми отвернулся.
Реми достал билеты на концерт Дюка Эллингтона в Метрополитен-опера и уговорил нас с Лаурой пойти вместе с ним и девушкой.
К тому времени Реми стал толстым и грустным, однако оставался все тем же энергичным и педантичным джентльменом и хотел, чтобы все происходило — и неустанно на это упирал — надлежащим образом.
Вот и на концерт нас должен был отвезти в «кадиллаке» его букмекер.
Был холодный зимний вечер.
«Кадиллак» уже был готов тронуться со стоянки.
А Дин стоял с сумкой за окошком машины, готовый тронуться в свой путь — на Пенсильванский вокзал, а потом через всю страну.
— Прощай, Дин, — сказал я.
— Поверь, мне и самому жаль, что приходится тащиться на этот концерт.
— Как по-твоему, могу я с вами доехать до Сороковой улицы? — шепнул он мне.
— Хочется побыть с тобой подольше, дружище, к тому же в этом вашем Нью-Йо-ооке чертовски холодно. Я пошептался с Реми.
Но куда там! Этого он ни за что бы не потерпел. Ко мне-то он был расположен, однако моих идиотских друзей не выносил.
Я же вовсе не собирался вновь рушить его серьезные планы на вечер, что сделал уже однажды на пару с Роландом Мейджором у «Альфреда» в Сан-Франциско в сорок седьмом.
— Об этом не может быть и речи, Сал!
Бедняга Реми! Специально для того вечера он заказал галстук, расписанный копией билетов на концерт, именами «Сал», «Лаура», «Реми» и «Вики» — его девушка, — а заодно целым набором жалких шуточек с кое-какими из его любимых присловий типа
«Не учите старого маэстро новому мотиву».
Вот почему Дин и не мог поехать с нами в сторону окраины, а мне оставалось лишь махать ему рукой с заднего сиденья «кадиллака».
Букмекер, сидевший за рулем, тоже не желал связываться с Дином.
И Дин, оборванный, в своем изъеденном молью пальто, которое он взял с собой на случай восточных холодов, зашагал прочь один. Я еще видел, как, дойдя до угла Седьмой авеню, он устремил взгляд на лежащую впереди улицу, а потом все-таки повернул.
Бедняжка Лаура, моя малютка, которой я много рассказывал о Дине, едва не расплакалась.
— Ах, нельзя было так его отпускать.
Что же делать?
Вот и нет старины Дина, подумал я, а вслух сказал:
— С ним ничего не случится.
И тогда мы отправились на скучный, никчемный концерт, от которого я не получил никакого удовольствия, потому что только и думал что о Дине, о том, как он снова садится в поезд и катит три с лишним тысячи миль через всю эту внушающую страх страну, так и не поняв, зачем вообще приезжал, разве что повидать меня.