— Я-то вам и нужен, — заявил Эдди, а вот насчет себя я так уверен не был.
Придется совсем не спать, решил я.
Впереди еще было столько интересного!
На следующее утро Эдди на работу явился, а я нет.
Ночлегом я был обеспечен, Мейджор накупил полный ледник еды, в обмен на что я готовил и мыл посуду.
События между тем затягивали меня все больше и больше.
Как-то вечером у Роулинсов собралась большая компания.
Мать Роулинсов была в отъезде.
Рэй Роулинс обзвонил всех своих знакомых и каждому велел принести виски. Потом он прошелся по записной книжке на предмет девушек.
Большую часть переговоров он поручил мне.
Явилась целая команда девиц.
Я позвонил Карло, чтобы выяснить, чем занят Дин.
Карло ждал его к трем часам утра.
К Карло я и направился после вечеринки.
Подвальная квартира Карло находилась на Грант-стрит, в старом краснокирпичном пансионе, неподалеку от церкви.
Надо было пройти переулком, спуститься по нескольким каменным ступеням, открыть старую обшарпанную дверь и одолеть нечто вроде погреба, в конце которого была дверь Карловой комнаты.
Походила эта комната на жилище русского святого: сиротливая кровать, горящая свеча, сочащиеся влагой каменные стены и отдаленно напоминающая икону нелепая штуковина, которую Карло соорудил сам.
Он прочел мне свое стихотворение.
Называлось оно
«Денверская хандра».
Карло проснулся утром и услыхал, как на улице, возле его кельи, переговариваются «пошляки голуби»; он увидел, как на ветвях дремлют «печальные соловьи», они напоминали ему о матери.
Город окутывала серая пелена.
Горы, величественные Скалистые горы, которые, если посмотреть на запад, видны из любой части города, были «из папье-маше».
Весь мир сошел с ума, окосел, стал абсолютно чужим.
Дина Карло назвал «сыном радуги» — чьи тяжкие муки принимает на себя его исстрадавшийся фаллос.
Он изобразил Дина
«Эдиповым Эдди», которому приходится «соскребать с оконных стекол жевательную резинку».
В своем подвале Карло предавался размышлениям над объемистым журналом, куда ежедневно заносил все происходящее — все, что делал и говорил Дин.
Дин явился точно по расписанию.
— Все улажено, — объявил он, — я развожусь с Мерилу, женюсь на Камилле, и мы с ней переезжаем в Сан-Франциско.
Но только сначала мы с тобой, дорогой Карло, съездим в Техас, полюбуемся на Старого Буйвола Ли, этого доходягу, с которым я еще не знаком, а ведь вы оба так много мне о нем рассказывали, ну а потом я отправлюсь в Сан-Фран.
Затем они перешли к делу.
Усевшись по-турецки на кровать, они уставились друг другу в глаза.
Я сидел сгорбившись в ближайшем кресле и все видел.
Начали они с некой отвлеченной мысли и обсудили ее; напомнили друг другу еще один отвлеченный вопрос, позабытый в стремительном круговороте событий. Дин принес извинения, но дал обещание к этому вопросу вернуться и как следует его разобрать, пояснив примерами.
Карло сказал:
— А когда мы ехали через Уази, я хотел поделиться с тобой своими ощущениями по поводу твоей безумной страсти к малолитражкам, помнишь, как раз тогда ты показал на старого бродягу в мешковатых штанах и сказал, что он в точности похож на твоего отца?
— Да-да, конечно помню. Кроме всего прочего, это дало толчок целой веренице моих собственных мыслей, это было что-то невероятное, я должен был тебе рассказать, да вот позабыл, но теперь ты мне напомнил… И родились две новые темы.
Они перемололи и их.
Потом Карло спросил Дина, откровенен ли тот, а главное — не утаивает ли чего в глубине души от него, Карло.
— Зачем ты опять об этом?
— Я хочу понять раз и навсегда…
— Давай спросим Сала. Сал, дорогой, ты же тут сидишь, слушаешь, что ты скажешь?
И я сказал:
— Ничего нельзя понять раз и навсегда, Карло.
Это никому не дано.
Мы и живем-то надеждой, что когда-нибудь нам это удастся.
— Нет, нет и нет! Ты несешь абсолютную чушь, романтическую ахинею в духе Вулфа! — возмутился Карло.
А Дин сказал:
— Я вовсе не это имел в виду, однако позволим Салу иметь собственное суждение, и вообще, Карло, разве ты не видишь, с каким… достоинством, что ли, он сидит и слушает нас? А ведь этот псих ехал сюда через всю страну… Нет, старик Сал вмешиваться не станет.