На рассвете я отыскал Карло.
Полистал его толстенный журнал, немного вздремнул, а утром, дождливым и серым, пришли Эд Данкел — шестифутовый великан, красавец Рой Джонсон и косолапый шулер Том Снарк.
Рассевшись, они, смущенно улыбаясь, принялись слушать, как Карло Маркс читает им свои безумные апокалиптические стихи.
Совершенно измочаленный, я тяжело опустился в свое кресло.
— О, денверские пташки! — орал Карло.
Потом мы гуськом вышли и зашагали по типичной денверской булыжной улочке, между вяло дымящимися мусоросжигателями.
«По этой улочке я когда-то катал обруч», — говорил мне Чед Кинг.
Мне захотелось увидеть, как он это делает, увидеть Денвер десять лет назад, когда все они были детьми — вся эта шайка — и солнечным весенним утром Скалистых гор катили свои обручи средь цветущих вишен по радостным улочкам, сулившим тогда так много.
А Дин, грязный и оборванный, в полном одиночестве крался стороной, охваченный своими безумными страстями.
Мы с Роем Джонсоном прогулялись под моросящим дождем. Я зашел к девушке Эдди забрать свою шерстяную клетчатую рубаху, рубаху времен Шелтона, Небраска.
Она была на месте, завернутая в бумагу и перевязанная, — не рубаха, а безмерная грусть в упаковке.
Рой Джонсон сказал, что мы увидимся во Фриско.
Во Фриско собирались все.
Как раз подоспели тетушкины деньги.
Зашло солнце, и Тим Грэй доехал со мной на трамвае до автобусной станции.
Я купил билет до Сан-Франциско, потратив половину из своих пятидесяти долларов, и в два часа дня сел в автобус.
Тим Грэй помахал мне на прощание рукой.
Автобус оставил позади легендарные, полные страсти улицы Денвера.
«Клянусь Богом, я вернусь посмотреть, что еще здесь произойдет!» — такое я дал себе обещание.
Позвонив в последнюю минуту, Дин сказал, что они с Карло, быть может, приедут ко мне на Побережье. Задумавшись над его словами, я осознал, что за все это время не говорил с Дином и пяти минут.
11
К Реми Бонкуру я опоздал на две недели.
Автобусная поездка из Денвера во Фриско прошла без приключений, разве что душа моя трепетала тем сильнее, чем ближе мы подъезжали к Фриско.
Снова Шайенн, на этот раз днем, оттуда через горный кряж на запад, в полночь оставили позади Крестон и Скалистые горы, а на рассвете достигли Солт-Лейк-Сити — города поливальных машин, самого неподходящего места для появления Дина на свет. Потом Невада в лучах палящего солнца, к вечеру — Рино с его мерцающими китайскими улочками, дальше — Сьерра-Невада, сосны, звезды, горные домики, атрибуты романтических историй о Фриско, плачущая девочка на заднем сиденье:
«Мама, когда же мы приедем домой, в Траки?»
И сам Траки, по-домашнему уютный Траки, а потом — вниз по склону холма, к равнинам Сакраменто.
Внезапно до меня дошло, что я уже в Калифорнии.
Теплый пальмовый ветерок — ветерок, который можно поцеловать, — и пальмы.
Скоростная магистраль вдоль легендарной реки Сакраменто, снова холмы, подъемы, спуски, и вдруг — бескрайняя гладь залива (перед самым рассветом), украшенная гирляндами сонных огней Фриско.
На Оклендском мосту я впервые после Денвера крепко уснул, а на автобусной станции на углу Маркет и Четвертой резко встрепенулся, вспомнив, что нахожусь за три тысячи двести миль от тетушкиного дома в Патерсоне, Нью-Джерси.
Словно изможденный призрак, выбрался я из автобуса — вот наконец и Фриско: длинные, не защищенные от ветра улицы с трамвайными проводами, окутанными туманом и белизной.
Еле передвигая ноги, я одолел несколько кварталов.
На углу Мишн и Третьей потребовали у меня утренней мелочи странного вида бродяги.
Где-то звучала музыка.
«Еще успею на все это насмотреться!
А сейчас надо разыскать Реми Бонкура».
Милл-Сити, где жил Реми, являл собой скопление домиков в долине — муниципальных домиков, построенных во время войны для рабочих военно-морской верфи. Располагался он в довольно глубоком каньоне, склоны которого сплошь поросли деревьями.
Специально для жителей новостройки были открыты лавки, парикмахерские и портняжные мастерские.
По слухам, это была единственная община в Америке, где добровольно селились вместе белые и негры. И оказалось, что это чистая правда, — с тех пор я не видел больше такого буйного и счастливого места.
На двери лачуги Реми была записка, приколотая три недели назад:
«Сал Парадайз! (Огромными печатными буквами.)
Если дома никого нет, влезай в окно.
Подпись:
Реми Бонкур».
Бумага уже посерела и имела потрепанный вид.
Я влез, а он был дома и спал со своей девушкой, Ли Энн, на кровати, которую, как он сказал потом, стащил с торгового судна. Вообразите себе палубного механика торгового корабля, который под покровом ночи крадется через борт с кроватью, а потом, из последних сил налегая на весла, гребет к берегу, и вы получите некоторое представление о Реми Бонкуре.
Я так подробно рассказываю о том, что произошло в Сан-Франциско, потому что все это тесно связано с последующими событиями.
С Реми Бонкуром я познакомился много лет назад, еще на курсах по подготовке в колледж. Но по-настоящему сблизила нас с ним моя бывшая жена.
Как-то вечером он явился ко мне в студенческое общежитие и сказал:
«Вставай, Парадайз, тебя пришел навестить старый маэстро».