Я поднялся и, натягивая брюки, обронил на пол несколько монеток.
Было всего лишь четыре часа. В колледже я только и делал, что спал.
«Давай, давай и не разбрасывай по всей комнате свое золотишко.
Я познакомился с бесподобной девочкой и вечером иду с ней в „Логово льва“».
И он потащил меня с собой.
Уже через неделю она стала моей девушкой.
Реми — высокий, красивый, смуглый француз (в те времена он чем-то напоминал двадцатилетнего спекулянта с марсельского черного рынка). Будучи французом, он изъяснялся на мудреном американском. Английский же его был безупречен, как и французский.
Одеваться он любил щеголевато и придерживался студенческого стиля. Любил он и бывать в обществе экстравагантных блондинок и сорить деньгами.
Он никогда не винил меня в том, что я увел его девушку, это, скорее, связывало нас. Одному Богу известно, почему этот малый был мне так предан, за что питал ко мне такие нежные чувства.
К тому утру, когда я отыскал Реми в Милл-Сити, он уже успел впасть в нищету и переживал те черные дни, которые подстерегают молодых людей в середине третьего десятка.
В ожидании судна он болтался на берегу, а на жизнь зарабатывал, служа в охране особого назначения в бараках за каньоном.
Ли Энн обладала несносным характером и ежедневно устраивала Реми разносы.
Всю неделю они экономили, а в субботу наведывались в город, чтобы за три часа истратить пятьдесят долларов.
Дома Реми ходил в трусах и нелепой армейской фуражке.
Ли Энн расхаживала с накрученными на бигуди волосами.
Принаряженные таким образом, они всю неделю орали друг на друга.
Отродясь не видывал я подобной грызни.
А в субботу вечером, любезно улыбаясь друг другу, они с видом преуспевающих голливудских персонажей отбывали развлекаться.
Реми проснулся и увидел, как я лезу в окно.
В ушах у меня зазвенел его дивный смех, едва ли не самый дивный на свете.
— А-а-а, Парадайз! Он лезет в окно, он точно следует инструкции!
Где ты пропадал, ты же опоздал на две недели!
Он похлопал меня по спине и пихнул в бок Ли Энн. Привалясь к стене, он хохотал до слез, он так колотил по столу, что слышно было по всему Милл-Сити, а его великолепному долгому «а-а-а-а!» вторило эхо в каньоне.
— Парадайз! — орал он.
— Единственный и неповторимый, незаменимый Парадайз!
Перед тем как появиться у Реми, я миновал рыбацкую деревушку Сосалито, и первое, что я произнес, было:
— В Сосалито, должно быть, полно итальянцев.
— В Сосалито, должно быть, полно итальянцев! — во весь голос закричал Реми.
— А-а-а-а!
— Он стукнул себя по лбу, грохнулся на кровать и едва не свалился на пол.
— Ты слыхала, что сказал Парадайз?
В Сосалито, должно быть, полно итальянцев!
Аа-аа-х-х-аа-а!
Ого-го!
Блеск!
Ну и ну! — От смеха он покраснел, как свекла.
— Ох, доконаешь ты меня, Парадайз, ты же самый потешный малый на свете, наконец-то ты явился, он влез в окно, видела, Ли Энн, он последовал инструкции и влез в окно!
А-а-ах!
О-о-ох!
По соседству с Реми жил негр по имени мистер Сноу, и, что самое удивительное, его-то смех, уже вне всякого сомнения, не имел себе равных на всем белом свете — могу поклясться в этом на Библии.
Смеяться этот мистер Сноу начинал за ужином, стоило его старухе-жене ляпнуть что-нибудь невпопад. Явно задыхаясь, он вставал из-за стола, прислонялся к стене, закатывал глаза и, издав стон, начинал. Шатаясь и опираясь о соседские стены, он вываливался на улицу и, пьяный от смеха, брел через погрузившийся в темноту Милл-Сити, призывая своим оглушительным победным кличем некоего дьявола-искусителя, который, должно быть, и подбивал его на подобные выходки.
Не знаю, доел ли он хоть раз свой ужин.
Не исключено, что Реми, сам того не подозревая, поднаторел в своем смехе благодаря этому удивительному мистеру Сноу.
И хотя Реми испытывал острую нехватку денег и страдал от вздорного характера любимой женщины, смеяться он, по крайней мере, научился чуть ли не лучше всех на свете, и я уже ясно видел, как весело мы заживем в Фриско.
Расположились мы так: я — на раскладушке у окна, а Реми с Ли Энн на кровати у противоположной стены.
Притрагиваться к Ли Энн мне было запрещено.
Перво-наперво Реми произнес следующую речь:
— Я бы не хотел однажды обнаружить, что вы любезничаете за моей спиной.
Не учите старого маэстро новому мотиву.
Это моя свежая поговорка.