Я взглянул на Ли Энн.
Аппетитное создание с золотисто-медовой кожей, она была лакомым кусочком, однако глаза ее горели ненавистью к нам обоим.
Пределом ее мечтаний было выйти за богатого.
Для этого она и приехала из заштатного городка в Орегоне и теперь проклинала тот день, когда связалась с Реми.
В один из своих грандиозных, бьющих на эффект уик-эндов он потратил на нее сотню долларов, и она вообразила, что встретила наследного принца.
Взамен она попала в эту лачугу, где за неимением лучшего и застряла.
Во Фриско она нашла работу и каждое утро вынуждена была садиться на перекрестке в междугородный автобус.
Реми она так и не простила.
Я был обязан засесть в лачуге и написать выдающийся сценарий для одной голливудской студии.
С этим пухлым творением под мышкой Реми намеревался совершить перелет на стратосферном лайнере и всех нас обогатить. Ли Энн он хотел взять с собой, чтобы представить ее отцу своего приятеля, знаменитому режиссеру и близкому другу У.
К.
Филдза.
Так что первую неделю я не вылезал из лачуги в Милл-Сити и яростно строчил некую печальную историю из нью-йоркской жизни, которая, как я полагал, удовлетворит голливудского режиссера, но беда была в том, что история получилась чересчур грустной.
У Реми едва хватило сил дочитать сценарий до конца, но через несколько недель он все-таки отвез его в Голливуд.
А Ли Энн так все надоело, так сильно она нас ненавидела, что ей было и вовсе не до чтения.
Бесконечными дождливыми часами я выводил свои каракули и поглощал кофе.
В конце концов я заявил Реми, что сценарий не пойдет. Надо было искать работу. Даже сигареты я был вынужден брать у них с Ли Энн.
По лицу Реми скользнула тень разочарования — его нередко охватывало уныние из-за самых смехотворных вещей.
Воистину у него было золотое сердце.
Реми договорился, чтобы меня тоже взяли охранником в бараки, где служил он сам.
Пройдя все неизбежные формальности, я был удивлен, когда эти ублюдки меня все-таки наняли.
Тамошний начальник полиции привел меня к присяге, мне выдали значок и дубинку, и я превратился в полицейского особой службы.
Мне не давала покоя мысль о том, что бы по этому поводу сказали Дин, Карло и Старый Буйвол Ли.
В дополнение к моей черной куртке и полицейской фуражке я должен был носить темно-синие брюки. Первые две недели мне приходилось надевать брюки Реми, а так как он был довольно высок и вдобавок от скуки не знал меры в еде и завел себе брюшко, в первую ночь я отправился на работу подпрыгивающей походкой Чарли Чаплина.
Реми дал мне фонарик и автоматический пистолет тридцать второго калибра.
— Где ты взял эту пушку? — спросил я.
— Прошлым летом я ехал на Побережье, и в Норт-Платте, Небраска, выпрыгнул из вагона размять ноги. Смотрю — в витрине выставлен этот диковинный пистолет, я его, недолго думая, и купил. Еле успел на поезд.
Тут я попытался объяснить ему, что значит Норт-Платте для меня, рассказать, как я покупал там с ребятами виски, он же похлопал меня по плечу и заявил, что я самый потешный малый на свете.
Освещая себе дорогу фонариком, я поднимался по крутому южному склону каньона, выбирался на шоссе, забитое потоком мчащихся в ночи в сторону Фриско машин, с трудом, едва не падая, спускался по противоположному склону и оказывался на дне ущелья, где у ручья стоял фермерский домик и где каждую божью ночь меня облаивал один и тот же пес.
Потом — торопливым шагом по серебристой пыльной дороге, под черными как смоль деревьями Калифорнии. Дорога эта напоминала дорогу в «Знаке Зорро» и все дороги во второразрядных вестернах.
Во тьме я вынимал пистолет и изображал ковбоя.
Одолев еще один подъем, я наконец попадал прямо к баракам.
Бараки эти были предназначены для временного расселения рабочих, нанявшихся на заокеанские стройки.
Приехавшие туда люди ждали, когда за ними придет корабль.
Большинство направлялось на Окинаву.
Почти все они от чего-то скрывались — и в основном от тюрьмы.
Были среди них и уголовники из Алабамы, и аферисты из Нью-Йорка — всякий сброд отовсюду.
И отлично понимая, какой тяжкий труд ждет их в течение целого года на Окинаве, они пили.
Охрана особого назначения обязана была следить за тем, чтобы они не разнесли бараки.
В главном здании — наспех сколоченной деревянной хибаре с разгороженными дощатыми стенами кабинетами — располагалась наша штаб-квартира.
Там мы и сидели за шведским бюро, то вскидывая с бедра револьверы, то позевывая, а старые копы рассказывали всякие небылицы.
Исключая Реми и меня, это было гнусное сборище людей с полицейскими душонками.
Мы с Реми всего лишь зарабатывали на жизнь, а тем хотелось производить аресты и в городе получать благодарности от начальника полиции.
Судя по их словам, если ты не арестуешь хотя бы одного человека в месяц, тебя уволят.
От одной перспективы произведения ареста у меня перехватывало дыхание.
Ну а в ту ночь, когда в поселке поднялся адский шум, я, по правде говоря, и сам напился почище любого обитателя бараков.
График дежурств был составлен так, что в ту ночь я на целых шесть часов остался один-единственный коп на всю округу. И именно той ночью в бараках напились, казалось, все до единого.
Это случилось потому, что наутро отплывал их корабль. Вот они и пили, словно моряки в ночь перед поднятием якоря.
Я сидел в конторе, задрав ноги на стол и углубившись в чтение «Голубой книги», повествующей о приключениях в Орегоне и на севере страны, когда внезапно осознал, что привычную тишину ночи нарушает неумолчный гул бурной деятельности.
Я вышел наружу.