Почти каждая треклятая хибара в округе была освещена.
Отовсюду неслись крики и звон бьющихся бутылок.
Для меня это означало победить или погибнуть.
Я взял фонарик, подошел к двери самого шумного барака и постучал.
Дверь приоткрылась дюймов на шесть.
— А тебе чего надо?
— Я сегодня караулю бараки, и вам, ребята, полагается вести себя как можно тише. Вот такую глупость я сморозил.
Дверь захлопнулась у меня перед носом.
Я стоял, уставившись в эту деревянную дверь.
Все происходило по законам вестерна: пришло время отстаивать свои права.
Я снова постучал.
На этот раз дверь широко распахнулась.
— Послушайте, братва, — сказал я, — мне вовсе не хочется вам мешать, но если вы будете так шуметь, я потеряю работу.
— Кто ты такой?
— Я здесь работаю охранником.
— Что-то я тебя раньше не видел.
— Вот мой значок.
— А что это за пугач у тебя на заднице?
— Это не мой, — оправдывался я, — я его взял на время.
— Сделай одолжение, выпей стаканчик.
Я сделал одолжение и выпил два.
Уходя, я сказал: — Лады, ребята?
Шуметь не будете?
Иначе — сами понимаете, мне не поздоровится.
— Все в порядке, дружище, — ответили они.
— Иди, делай свой обход.
Захочешь еще выпить — заходи.
Таким вот образом я прошелся по всем баракам и довольно скоро был не трезвее всех прочих.
На рассвете в мои обязанности входило поднятие американского флага на шестидесятифутовый шест. В то утро я поднял его вверх тормашками и отправился домой отсыпаться.
Вечером, когда я вернулся, в конторе сидели кадровые копы, и вид у них был зловещий.
— Слушай-ка, друг, что это за шум тут был прошлой ночью?
Поступили жалобы от людей, которые живут в домах за каньоном.
— Не знаю, — сказал я, — сейчас, по-моему, довольно тихо.
— Весь контингент уже отбыл.
А ночью тебе полагалось поддерживать здесь порядок. Шеф, по твоей милости, рвет и мечет.
И еще — тебе известно, что за поднятие американского флага на государственный шест вверх тормашками ты можешь попасть в тюрьму?
— Вверх тормашками?!
— Я ужаснулся. Да и не мудрено было не заметить.
Ведь каждое утро я проделывал это машинально.
— Дассэр, — сказал толстый коп, который двадцать два года прослужил охранником в Алькатрасе.
— За такое можно угодить в тюрьму.
Остальные мрачно закивали.
Сами-то они только и делали, что сиднем сидели, не отрывая задниц. Они гордились своей работой.
Они бережно ухаживали за своим оружием и подолгу о нем рассуждали.
У них руки чесались кого-нибудь пристрелить.
Меня и Реми.
Пузатому копу, который служил охранником в Алькатрасе, было около шестидесяти. Он ушел в отставку, но не мог обойтись без атмосферы, всю жизнь дававшей пищу его пресной душе.
Каждый вечер он приезжал в своем
«Форде-35», минута в минуту отмечался и усаживался за шведское бюро.
С превеликим трудом он пытался вникнуть в простенький бланк, который все мы должны были заполнять каждую ночь, — обходы, время, происшествия и так далее.