Потом откидывался на спинку стула и заводил свои рассказы:
— Жаль, тебя не было здесь месяца два назад, когда мы с Кувалдой, — (еще один коп, юнец, который хотел стать техасским рейнджером, но вынужден был довольствоваться тогдашней своей участью), — арестовали пьяного в бараке «Джи».
Видел бы ты, как лилась кровь, приятель!
Сегодня ночью я тебя туда отведу и покажу пятна на стене.
Он у нас от стенки к стенке летал.
Сперва Кувалда ему врезал, а потом я, и тут уж он угомонился и пошел как миленький.
Этот малый поклялся нас убить, когда выйдет из тюрьмы, — ему дали тридцать дней.
Прошло уже шестьдесят дней, а он и носа не кажет.
В этом была вся соль рассказа.
Они его так запугали, что у него не хватило духу вернуться и попытаться отомстить.
После этого старый коп предался сладостным воспоминаниям об ужасах Алькатраса:
— На завтрак они у нас маршировали, словно армейский взвод.
Все до единого шагали в ногу.
Все было рассчитано по минутам.
Жаль, ты этого не видал.
Двадцать два года я прослужил там охранником.
И ни разу не попал в переплет.
Ребята знали, что с нами шутки плохи.
Многие из тех, кто караулит заключенных, начинают проявлять мягкотелость, а такие-то как раз в переплет и попадают.
Взять хотя бы тебя — судя по моим наблюдениям, ты этим людям даже сочувствуешь.
— Он поднес ко рту свою трубку и пристально посмотрел на меня.
— Знаешь, они этим злоупотребляют.
Я знал.
Я сказал ему, что я не создан для работы в полиции.
— Да, но ты сам просился на эту работу.
Однако теперь тебе придется решать окончательно, иначе ты никогда ничего не добьешься в жизни.
Это твой долг.
Ты принял присягу.
В таких вещах отступать нельзя.
Правопорядок надо поддерживать.
Мне нечего было ему возразить: он был прав. Я же мечтал только об одном: ускользнуть бы в ночь, где-нибудь скрыться, а потом взять да разузнать, чем занимаются люди в этой стране.
Другой полицейский, Кувалда — высокий, мускулистый, с бобриком черных волос и нервно подергивающейся шеей, — напоминал постоянно рвущегося в бой боксера.
Разодет он был, словно техасский рейнджер былых времен.
На бедре, довольно низко, он носил револьвер с патронной лентой, в руках — нечто вроде ременной плети, и весь он был в кожаной бахроме — не человек, а ходячая камера пыток. Плюс ко всему до блеска начищенные башмаки, длинная куртка, лихо заломленная шляпа — не хватало лишь сапог.
Он то и дело демонстрировал мне борцовские приемы: подхватывал за промежность и проворно приподнимал.
Если уж мериться силой, то я мог бы тем же приемом подбросить его до потолка и прекрасно это понимал. Однако Кувалде этого узнать так и не довелось — я опасался, что ему взбредет в голову устроить борцовский поединок.
А поединок с подобным типом непременно закончился бы стрельбой.
Я не сомневался, что стреляет он лучше: у меня в жизни не было пистолета.
Мне и заряжать-то его было страшновато.
Кувалда питал неистребимую страсть к арестам.
Как-то ночью, когда мы дежурили с ним вдвоем, он вернулся с обхода багровый от бешенства.
— Я велел ребятам в одном бараке вести себя потише, а они все еще шумят.
Я им два раза это сказал.
Я всем даю только два шанса.
Но не три.
Сейчас я туда вернусь и арестую их, ты пойдешь со мной.
— Может, я дам им третий шанс, — сказал я.
— Я с ними поговорю.
— Нет, сэр. Я никому никогда не даю больше двух шансов.
Я вздохнул.