Мы подошли к комнате нарушителей, Кувалда распахнул дверь и велел всем выходить по одному.
Всем нам, попавшим в эту нелепую ситуацию, было чертовски стыдно.
Вот вам типичная американская история.
Каждый делает то, что, по его мнению, обязан делать.
Что из того, если несколько человек громко разговаривают и коротают ночь за выпивкой?
Однако Кувалде хотелось что-то нам всем доказать.
На тот случай, если ребята на него набросятся, он прихватил с собой меня.
А они вполне могли это сделать.
Парни эти приходились друг другу братьями, они приехали из Алабамы.
Мы все побрели в участок — возглавлял шествие Кувалда, я плелся сзади.
Один из ребят мне сказал:
— Передай этой жопе с ушами, что слишком усердствовать не стоит.
Нас могут выгнать, и мы не доберемся до Окинавы.
— Я с ним поговорю.
В участке я попросил Кувалду не давать этому делу хода.
Зардевшись от смущения, он ответил так, чтобы слышали все:
— Я всем даю только два шанса!
— Черт подери, тебя же не убудет, — сказал алабамец, — а мы можем потерять работу.
Кувалда молча заполнил протоколы ареста, однако арестовал он только одного. Он вызвал городскую патрульную машину, и парня забрали.
Остальные угрюмо отправились восвояси.
— Что скажет теперь мамаша? — произнес кто-то из них.
Один подошел ко мне:
— Скажи этому техасскому сукину сыну, что если мой брат завтра к вечеру не выйдет на свободу, пускай задницу бережет.
Я передал это Кувалде, немного смягчив выражения, но он ничего не ответил.
К счастью, арестованного быстро отпустили и все обошлось.
Контингент вышел в море, на его место прибыла новая буйная команда.
Если бы не Реми Бонкур, я не остался бы на этой работе и двух часов.
Но частенько мы дежурили по ночам вдвоем с Реми Бонкуром, и тогда все шло как по маслу.
Мы лениво совершали наш первый вечерний обход. Реми дергал все дверные ручки, надеясь обнаружить незапертую дверь.
Он говорил:
— Я уже давненько подумываю сделать из какого-нибудь пса первоклассного вора. Он бегал бы у меня по комнатам и таскал у ребят из карманов доллары.
Я бы так его выдрессировал, чтобы он, кроме зелененьких, ничего не брал. Он бы их у меня круглые сутки вынюхивал.
Будь такое в человеческих силах, я научил бы его брать одни двадцатки.
Реми был буквально напичкан безумными идеями. Про этого пса он твердил несколько недель.
А незапертую дверь он обнаружил лишь однажды.
Мне вся эта затея была не по душе, и я не спеша двинулся дальше по коридору.
Реми украдкой отворил дверь — и оказался лицом к лицу с управляющим бараками.
Лицо этого человека Реми ненавидел.
Как-то он спросил меня:
«Как звали того русского писателя, о котором ты все время твердишь, — он еще засовывал себе в башмак газеты, а цилиндр свой нашел на помойке?
— Эта чепуха пришла Реми в голову после моих рассказов о Достоевском.
— Ага, вспомнил, ну конечно — Достиоффски.
С такой рожей, как у этого управляющего, можно иметь только одну фамилию — Достиоффски».
И единственная незапертая дверь, которую он наконец обнаружил, как раз и оказалась дверью Достиоффски.
Сквозь сон Д. услышал, как кто-то возится с дверной ручкой.
Он вскочил и, как был, в пижаме, с видом вдвое более грозным, чем обычно, направился к двери.
Когда Реми ее открыл, его взору предстало искаженное злобой и слепой яростью заспанное лицо.
— Что это значит?
— Я только попробовал, заперта ли дверь… Я думал, это… э-э… чулан.
Я искал швабру.