— То есть как швабру?
— Ну, э-э…
Я шагнул вперед и сказал:
— Наверху один парень наблевал, в коридоре.
Надо вытереть.
— Это не чулан.
Это моя комната.
Еще один подобный случай, и я потребую, чтобы с вами разобрались и вышвырнули вас на улицу!
Вам это понятно?
— Наверху один парень наблевал, — повторил я.
— Чулан дальше по коридору.
Вон там.
— Он показал пальцем и принялся наблюдать, как мы ищем швабру, а потом с идиотским видом тащим ее наверх.
Я сказал:
— Черт подери, Реми, вечно мы из-за тебя попадаем в дурацкие истории.
Может, хватит?
Что это тебе приспичило воровать?
— Дело в том, что этот мир мне кое-что задолжал.
И нечего учить старого маэстро новому мотиву.
Будешь и дальше толкать такие речи — и тебя стану звать Достиоффски.
Реми был просто ребенок.
Еще давным-давно, во Франции, в тоскливые школьные годы, он был лишен всего. Приемные родители попросту запихивали его в школу и бросали на произвол судьбы. Его унижали и запугивали и выгоняли почти из каждой школы. Он бродил в ночи по дорогам Франции и, пользуясь своим невинным словарным запасом, изобретал проклятия.
Теперь же он стремился вновь заполучить все, что потерял. А потерям его не было конца; казалось, это будет тянуться вечно.
Любимым нашим местом была закусочная при бараках.
Сначала мы убеждались, что за нами никто не наблюдает, а главное — что нас тайком не выслеживает ни один из наших дружков-полицейских. Затем я садился на корточки, а Реми вставал мне на плечи и лез наверх.
Он открывал окно, которое всегда оказывалось незапертым, потому что он заботился об этом еще с вечера, протискивался внутрь и спрыгивал на разделочный стол.
Я был попроворней и, подтянувшись, влезал следом.
Потом мы направлялись к буфетной стойке, возле которой становились явью мои детские мечты: я вскрывал шоколадное мороженое, запускал в коробку пятерню и, вытащив громадный кусок, принимался его облизывать.
После чего мы доверху набивали коробки из-под мороженого едой, не забывая при этом о шоколадном сиропе, а иногда и о клубнике, обследовали кухни и открывали ледники, чтобы посмотреть, нельзя ли чего унести еще и в карманах.
Случалось, я отдирал кусок ростбифа и заворачивал его в салфетку.
— Знаешь, что сказал президент Трумэн? — говорил по этому поводу Реми.
— Мы должны снизить стоимость жизни.
Как-то ночью я долго ждал, пока Реми заполнит всякой всячиной громадную коробку, которую мы потом не сумели пропихнуть в окно.
Реми пришлось все вынимать и класть на место.
Той же ночью, когда его дежурство закончилось и я остался один, произошла странная история.
Я прогуливался по старой тропе вдоль каньона, надеясь повстречать оленя (Реми олени попадались, даже в 1947 году те места были еще дикими). Вдруг в темноте раздался страшный шум.
Кто-то пыхтел и отдувался.
Решив, что во тьме на меня собирается напасть носорог, я выхватил пистолет.
Во мраке каньона я увидел высоченное существо с огромной головой.
И тут меня осенило — это же Реми с гигантской продуктовой коробкой на плече.
Под ее невероятной тяжестью он стонал и охал.
Где-то отыскав ключ от закусочной, он все-таки вынес свою провизию через главный вход.
Я сказал:
— Реми, я думал, ты давно дома. Какого черта тебе тут надо?
— Парадайз, — отвечал он, — я уже устал повторять тебе слова президента Трумэна: мы должны снизить стоимость жизни.
— И он, пыхтя и отдуваясь, скрылся во тьме.
Кстати, я уже описывал ту ужасную тропу, что по горам по долам вела к нашей лачуге.
Реми вскоре вернулся ко мне, спрятав продукты в высокой траве.
— Сал, одному мне это не донести.
Давай разложим все в две коробки, и ты мне поможешь.