Я вертелся на одном месте, пока не закружилась голова. Мне казалось, что, словно во сне, я упаду сейчас прямо в пропасть.
Где же девушка, которую я люблю?
Я размышлял и смотрел во все стороны, как прежде смотрел во все стороны в маленьком мирке внизу.
А впереди была суровая выпуклая громада моего Американского континента. Где-то далеко, на другом краю, выбрасывал в небо свое облако пыли и бурого дыма мрачный, сумасшедший Нью-Йорк.
В Востоке есть что-то бурое и священное; а Калифорния бела, как вывешенное на просушку белье, и легкомысленна — по крайней мере, так я думал тогда.
12
Реми и Ли Энн еще спали, когда я тихо уложил вещи, выскользнул в окно — тем же путем, что пришел, — и со своим парусиновым мешком покинул Милл-Сити.
Так я и не провел ночь на старом корабле-призраке — он назывался «Адмирал Фриби», — и мы с Реми проиграли друг другу.
В Окленде я выпил пива в полном бродяг салуне с фургонным колесом на фасаде — снова я был в дороге.
Пройдя пешком весь Окленд, я добрался до шоссе на Фресно.
За две поездки я покрыл четыреста миль к югу, до Бейкерсфилда.
Первая была безумная, с упитанным светловолосым малым в старой машине с форсированным двигателем.
— Видишь этот палец на ноге? — спросил он, выжимая из своей колымаги восемьдесят миль в час и обгоняя всех на своем пути.
— Смотри.
— Палец был замотан бинтами.
— Мне его сегодня утром ампутировали.
Эти ублюдки хотели, чтоб я остался в больнице.
А я собрал манатки и смотался.
Подумаешь, палец!
Это уж точно, решил я, мы-то так легко не отделаемся. Я весь напрягся.
Свет не видывал подобного болвана за рулем.
В мгновение ока мы оказались в Трейси.
Трейси — это железнодорожный поселок. В закусочных близ путей едят свою грубую пищу тормозные кондуктора.
С ревом уносятся в долину поезда.
Долго заходит багровое солнце.
Мелькают наяву все волшебные названия долины: Мантека, Мадера — все.
Вскоре сгустились сумерки — виноградные сумерки, лиловые сумерки над мандариновыми рощами и нескончаемыми бахчами; солнце цвета давленого винограда, раненое солнце цвета красного бургундского; поля цвета любви и испанских тайн.
Я высунулся в окошко и несколько раз глубоко вдохнул ароматный воздух.
Это было прекраснейшее мгновение.
Мой безумец работал тормозным кондуктором в компании «Сазерн Пасифик» и жил в Фресно. Отец его тоже был тормозным кондуктором.
Палец он потерял на сортировочной станции в Окленде — как именно, до меня так толком и не дошло.
Он довез меня до шумного Фресно и высадил у его южной черты.
Я наскоро глотнул кока-колы в крошечной бакалейной лавчонке у железнодорожных путей, а вдоль красных товарных вагонов прошел грустный американский юноша, в ту же секунду взвыл паровоз, и я сказал себе, да-да, настоящий сарояновский городок.
Путь мой лежал на юг, и я вышел на дорогу.
Подобрал меня парень в новеньком пикапе.
Он был из Лаббока, Техас, и занимался торговлей жилыми автоприцепами.
— Хочешь купить прицеп? — спросил он меня.
— Как захочешь, разыщи меня.
— Он рассказал мне о своем отце, живущем в Лаббоке: — Как-то вечером мой старик позабыл на сейфе всю дневную выручку — память отшибло.
И вот те на — ночью явился вор с ацетиленовой горелкой и всем прочим, вскрыл сейф, наскоро просмотрел бумаги, перевернул несколько стульев и ушел.
А та тысяча долларов преспокойненько осталась лежать на сейфе, как тебе это нравится?
Он высадил меня южнее Бейкерсфилда. Там-то и началось мое приключение.
Похолодало.
Надев тонкий армейский плащ, купленный за три доллара в Окленде, я стучал зубами на дороге.
Напротив меня был нарядный, в испанском стиле, мотель, который сверкал, как драгоценный камень.
Мимо неслись в сторону Лос-Анджелеса автомобили.
Я махал руками как ненормальный.
Холод был невыносимый.
Проклиная все на свете, я простоял там до полуночи, битых два часа.
Повторялась история со Стюартом, Айова.