Оставалось одно: потратить два с лишним доллара и проехать остаток пути до Лос-Анджелеса на автобусе.
Я отправился пешком вдоль шоссе назад, в Бейкерсфилд, вошел в автовокзал и уселся на лавку.
Я уже купил билет и ждал лос-анджелесский автобус, как вдруг мне на глаза попалась миловидная мексиканочка в брюках.
Она приехала в одном из автобусов, только что остановившихся с громким вздохом пневматических тормозов; пассажиры выходили размяться на остановке.
Грудь девушки прямо и откровенно выпирала, маленькие бедра выглядели аппетитно, волосы были длинные и атласно-черные, а глаза — огромные и голубые, и в них притаилась застенчивость.
Я был в отчаянии оттого, что не еду с ней в одном автобусе.
Мое сердце пронзила боль, возникавшая всякий раз, как я видел девушку, которую люблю и которая направляется в противоположную сторону этого слишком большого мира.
Диктор объявил посадку на лос-анджелесский автобус.
Я взял свой мешок и вошел, а там, совсем одна, сидела именно та самая мексиканка.
Опустившись на сиденье прямо напротив нее, я немедленно начал разрабатывать план действий.
Таким одиноким я был, таким печальным и усталым, таким продрогшим, разбитым и измученным, что мне пришлось собрать в кулак всю свою решимость — решимость, необходимую для того, чтобы подойти к незнакомой девушке. И я это сделал.
Однако еще добрых пять минут, пока автобус набирал скорость, я лишь нервно похлопывал себя во тьме по ляжкам.
Ты должен, должен, иначе тебе конец!
Заговори же с ней, чертов идиот!
Что с тобой?
Неужели ты еще не устал от самого себя?
И, сам не сознавая, что делаю, я наклонился к ней через проход (она пыталась уснуть) и сказал:
— Мисс, может, вы подложите под голову мой плащ?
Она с улыбкой взглянула на меня и ответила:
— Нет, большое спасибо.
Весь дрожа, я сел на место; потом зажег окурок сигареты, подождал, пока девушка не посмотрела на меня с примесью печали и любви во взгляде, и тогда встал, склонился над ней:
— Можно сесть рядом с вами, мисс?
— Пожалуйста.
Я сел.
— Куда едете?
— В Эл-Эй.
Я влюбился в то, как она сказала «Эл-Эй»; я влюблен в то, как все на побережье говорят «Эл-Эй». В конце концов, это их единственный и неповторимый золотой город.
— Так ведь и я еду туда же! — вскричал я.
— Я очень рад, что вы разрешили мне с вами сесть, мне было страшно одиноко, я чертовски долго путешествовал.
И мы принялись рассказывать каждый свою историю.
Ее рассказ был таким: у нее были муж и ребенок.
Муж бил ее, поэтому она бросила его в Сабинале, к югу от Фресно, и ехала теперь в Лос-Анджелес пожить какое-то время у сестры.
Маленького сынишку она оставила у родных, которые были сборщиками винограда и жили среди виноградников в маленькой хижине.
Ей же только и оставалось, что предаваться скорби и сходить с ума.
Мы болтали без умолку, а я чувствовал неодолимое желание ее обнять.
Она призналась, что ей очень нравится со мной разговаривать.
А вскорости уже жалела, что не может уехать со мной в Нью-Йорк.
— А почему бы и нет?
— Я рассмеялся.
Автобус, пыхтя, въехал на Виноградный перевал, и мы начали спуск к раскинувшимся до самого горизонта огонькам.
Не сговариваясь, мы взялись за руки, и так же молча было принято прекрасное, целомудренное решение: когда я сниму номер в лос-анджелесской гостинице, она останется там со мной.
Всем существом я стремился к ней. Я зарылся головой в ее прекрасные волосы.
Ее слабые узкие плечи сводили меня с ума, я крепко обнял ее.
И она этого хотела.
— Я люблю любовь, — сказала она, закрыв глаза.
И я пообещал ей прекрасную любовь.
Я так и пожирал ее взглядом.
Истории наши были рассказаны, и мы погрузились в молчание, полное сладких предчувствий.
Все оказалось на удивление просто.
Так что пускай вам достаются хоть все раскрасавицы на свете — все Бетти, Мерилу, Риты, Камиллы и Инессы, — а я нашел свою девушку, потому что искал девушку именно с такой душой, и я ей об этом сказал.