— А я-то все время думала, что встретила милого мальчика.
Я была так рада, я поздравила сама себя и сказала: вот наконец милый мальчик, а не сутенер.
— Терри, — молил я всей душой.
— Пожалуйста, выслушай меня и пойми: я не сутенер.
Еще час назад я думал, что она проститутка.
Как это было грустно!
Наши мозги, с их неиссякаемым запасом безумия, попросту сдвинулись набекрень.
О мерзкая жизнь, как я ныл и умолял! А потом вконец рехнулся и вообразил, что молю тупую мексиканскую девчонку, и так ей и сказал, после чего, сам не соображая, что делаю, я поднял с пола ее красные туфельки, швырнул их о дверь ванной и велел ей убираться:
— Давай сматывай удочки!
Я просплюсь и все забуду; у меня была своя жизнь своя собственная печальная и вечно неустроенная жизнь.
В ванной наступила мертвая тишина.
Я разделся и улегся спать.
Терри вышла из ванной со слезами сожаления на глазах.
Своим незамысловатым забавным умишком она дошла, что сутенеры не швыряют туфли женщины в дверь и не велят ей убираться.
В исполненной благоговения сладкой тишине она сбросила с себя всю одежду, и ее маленькое тело скользнуло ко мне под простыни.
Оно было смуглым, как виноградные гроздья.
Я увидел ее плоский животик со шрамом от кесарева сечения: бедра ее были такими узкими, что родить она могла, только будучи чуть ли не надвое рассеченной.
Ножки ее напоминали палочки.
Ростом она была всего четыре фута десять дюймов.
В сладостном утреннем нетерпении мы занялись любовью.
А потом мы, два усталых ангела, заброшенные судьбой в Лос-Анджелес и всеми позабытые, познав ни с чем не сравнимое очарование близости, уснули и проспали почти до вечера.
13
Следующие пятнадцать дней мы делили и радость и горе.
Проснувшись, мы решили вместе добираться автостопом до Нью-Йорка и там не расставаться.
Я предвидел безумные сложности с Дином и Мерилу, да и со всеми прочими, — сезон, новый сезон.
Первым делом надо было заработать деньги на поездку.
Терри же горела желанием немедленно отправиться в путь с теми двадцатью долларами, которые у меня еще оставались.
Я был против.
И как полоумный целых два дня пытался решить эту проблему, изучая в закусочных и пивных объявления о найме, помещенные в сумасшедших лос-анджелесских газетах, подобных которым я в жизни не видывал. За это время моя двадцатка превратилась в десятку с мелочью.
В своем тесном гостиничном номере мы были неподдельно счастливы.
Как-то глубокой ночью, не в силах уснуть, я встал, натянул покрывало на обнаженное смуглое плечико моей малютки и принялся изучать лос-анджелесскую ночь.
Что за гнусные, душные, оглашаемые жалобным воем сирен там были ночи!
Напротив, на той стороне улицы, случилось несчастье.
Ветхий, покосившийся захудалый пансион превратился в сценические подмостки для какой-то трагедии.
Внизу стояла полицейская машина, и копы допрашивали седовласого старика.
Изнутри доносились рыдания.
Я слышал все вперемежку с жужжанием нашего гостиничного неона.
Большей печали я не чувствовал за всю свою жизнь. Лос-Анджелес — самый унылый и жестокий из американских городов; в Нью-Йорке зимой страшно холодно, но кое-где, на некоторых улицах, выручает чувство сумасбродного товарищества. А Эл-Эй — это настоящие джунгли.
Саут-Мэйн-стрит, где мы с Терри прогуливались, подкрепляясь сосисками, была невообразимым карнавалом огней и буйства.
Почти на каждом углу кого-нибудь обыскивали копы в высоких сапогах, тротуары кишели самыми разбитными типами в стране — и все это под теми тусклыми южнокалифорнийскими звездами, что теряются в буром ореоле над гигантским лагерем, коим и является Лос-Анджелес на самом деле.
Можно было учуять, как в воздухе носится запах чайка, травки — то есть марихуаны, — смешанный с запахами сдобренных жгучим красным перцем бобов и пива.
Из пивных выплывали великолепные, неистовые звуки «бопа»; в американской ночи они сливались в попурри со всевозможными ковбойскими мелодиями и буги-вуги.
Все до одного были похожи на Хассела.
Смеясь, шли неукротимые негры в кепочках стиля «боп» и с эспаньолками; потом — измученные длинноволосые хипстеры, свернувшие с ведущей из Нью-Йорка Дороги 66; за ними — старые контрабандисты из пустыни, навьюченные узлами и спешащие занять скамейку в сквере на Плаза; затем — методистские священники с протертыми на локтях рукавами и одинокий святой отшельник с бородой и в сандалиях.
Мне хотелось познакомиться со всеми, с каждым поговорить, но мы с Терри были слишком поглощены добыванием денег.
Мы отправились в Голливуд в надежде получить работу в аптеке на углу Сансет и Вайн.
Вот это был угол!
Тротуар был запружен целыми семействами из глубинки, вылезшими из своих колымаг и стоявшими разинув рты в предвкушении встречи с кинозвездой, а кинозвезда все никак не появлялась.
Когда мимо проезжал роскошный лимузин, они нетерпеливо мчались к бордюру и приседали, пытаясь заглянуть внутрь: там, рядом с увешанной драгоценностями блондинкой, сидел некий тип в темных очках.
— Дон Амече!