Дон Амече!
— Нет, Джордж Мерфи!
Джордж Мерфи!
Они кружили в толпе и приглядывались друг к другу.
Повсюду разгуливали смазливые тщеславные гомики с холеными руками, приехавшие в Голливуд играть ковбоев.
Все, как одна, в брючках прошмыгнули прекраснейшие девушки на свете: они приезжали в надежде стать звездами экрана, а кончали в драйв-инах.
В этих драйв-инах и мы с Терри попытались найти работу.
Всюду была полнейшая безнадега.
Голливудский бульвар был нескончаемым, оглушительным автомобильным безумием: по меньшей мере раз в минуту происходили небольшие аварии. Все мчались в сторону самой дальней пальмы — а там, за ней, была пустыня, ничто.
У шикарных ресторанов стояли голливудские кутилы, споря между собой точно так же, как спорят бродвейские кутилы у «Джакобс-Бич» в Нью-Йорке, разве что костюмы на здешних были попроще, да и сами споры банальней.
Мимо протрусили высокие, смертельно бледные проповедники.
Бульвар перебежали толстые крикливые женщины, стремившиеся занять очередь на викторину.
Я видел, как покупал автомобиль в «Бьюик Моторс» Джерри Колонна: он стоял за громадной витриной зеркального стекла и теребил свои musta-chio.
В центре мы с Терри поели в закусочной, которая была отделана под пещеру, украшенную металлическими сиськами, пускающими во все стороны струи воды, и громадными каменными ягодицами, принадлежащими безликим божествам, возглавляемым покрытым мыльной пеной Нептуном.
Среди этих водопадов поедали свои скорбные блюда люди с позеленевшими от тоски по суше лицами.
Все полицейские в Лос-Анджелесе были похожи на смазливых альфонсов; наверняка они приехали в Эл-Эй заниматься киноискусством.
Все приезжали туда заниматься киноискусством, даже я.
В конце концов мы с Терри докатились до того, что стали искать работу на Саут-Мэйн-стрит, среди падших приказчиков и посудомоек, которым, впрочем, было начхать на свое падение, но и там ничего не выгорело.
У нас оставалось десять долларов.
— Слушай, я забираю у сестрицы свою одежду, и мы отправляемся автостопом в Нью-Йорк, — сказала Терри.
— Поехали, дружище.
Так и сделаем.
«Раз ты не танцуешь буги, буду я тебя учить». Эту песенку она напевала постоянно.
Мы поспешили к дому ее сестры, который стоял среди серебристых мексиканских лачуг где-то на задворках Аламеда-авеню.
Я остался ждать на темной улочке позади мексиканских кухонек, потому что сестре ни к чему было меня видеть.
Мимо бегали собаки.
Крошечные крысиные улочки освещались тусклыми фонарями.
Слышно было, как в тихой теплой ночи Терри спорит с сестрой.
Я был готов ко всему.
Терри вышла и отвела меня за руку на Сентрал-авеню — красочную главную улицу Лос-Анджелеса.
Ну и безумное же это место — с забегаловками, едва способными вместить музыкальный автомат, а музыкальный автомат не играет ничего, кроме блюза, бопа и джампа.
По замызганным ступеням мы поднялись в комнату, где жила подруга Терри, Маргарина, которая одолжила Терри юбку и пару туфель.
Маргарина была привлекательной мулаткой, а муж ее был черен, как пиковая масть, и добродушен.
Желая принять меня как подобает, он сбегал за пинтой виски.
Я хотел внести часть денег, но он не взял.
У них было двое детишек.
Они резвились на кровати — своей площадке для игр.
Обхватив меня ручонками, они принялись с удивлением разглядывать незнакомого дядю.
Бурная рокочущая ночь Сентрал-авеню — ночь «Пробки на Сентрал-авеню» Хампа — все ревела и гудела снаружи.
Пели в коридорах, пели в окнах — так и хотелось послать все к черту и пойти полюбоваться.
Терри взяла свои вещи, и мы распрощались.
Зайдя в одну из забегаловок, мы послушали музыкальный автомат.
Парочка чернокожих что-то шептала мне на ухо про чаёк.
Один доллар.
Я сказал, годится, несите.
Появился их поставщик. Он жестом позвал меня в подвальную уборную, где я тупо стоял, пока он твердил:
— Поднимай, старина, поднимай.
— Что поднимать? — спросил я.
Он уже взял мой доллар и теперь боялся показать пальцем на пол.
Там лежало нечто напоминающее маленькую бурую какашку.