Он то и дело повторял:
«Все в порядке, старина, ты же едешь — ты же е-ешь, ты же е-ешь!»
И ехал.
Из своей старой развалюхи он выжимал семьдесят миль в час, а ехали мы в Мадеру, что за Фресно, повидать каких-то фермеров по поводу навоза.
У Рики была бутылка.
— Сегодня пьем, завтра работаем.
Ты же е-ешь, старина, ну-ка глотни!
Терри с малышом устроились на заднем сиденье. Я обернулся и увидел, как она разрумянилась, радуясь возвращению домой.
За окошком с сумасшедшей скоростью проносилась прекрасная зеленеющая сельская местность октябрьской Калифорнии.
Я снова был в стельку пьян и уже едва соображал.
— Куда мы сейчас едем, старина?
— Надо найти фермера, у которого есть немного навоза.
Завтра вернемся за ним на грузовике.
Мы заработаем кучу денег, дружище.
Ни о чем не беспокойся.
— Мы все заодно! — завопил Понзо.
Я видел, что это так и есть. Куда бы я ни приехал, везде все были заодно.
Мы промчались по сумасшедшим улицам Фресно и свернули в долину, где у проселочных дорог жили нужные нам фермеры.
Понзо вылезал из машины и заводил со старыми фермерами-мексиканцами бессвязный разговор. Разумеется, все было впустую.
— Что нам нужно, так это выпить! — заорал Рики, и мы направились в салун на перекрестке.
По воскресеньям после полудня американцы всегда пьют в салунах на перекрестках. Они берут с собой своих малышей; они пьют пиво и затевают бессмысленные ссоры и драки — развлеченьице хоть куда!
К вечеру детишки поднимают рев, а родители уже пьяны.
Пошатываясь, они возвращаются домой.
В каком бы конце Америки я ни попадал в салун на перекрестке, везде пили целыми семьями.
Малыши жуют кукурузные хлопья и картофельную стружку и резвятся поблизости.
Так было и здесь.
Рики, я, Понзо и Терри сидели, пили и пытались перекричать музыку. Малютка Джонни дурачился с другими детьми возле музыкального автомата.
Солнце уже стало багровым.
Так ничего и не было сделано.
А что надо было сделать?
— Manana, — сказал Рики, — manana, дружище, мы все сделаем. Выпей еще пивка, старина, ты же е-ешь, ты же е-ешь!
Мы вывалились наружу и забрались в машину. Теперь мы направлялись в бар на шоссе.
Понзо был здоровенным, шумным и горластым типом, знавшим всех и каждого в долине Сан-Хоакин.
Выйдя из бара на шоссе, мы с ним сели в машину и отправились на поиски фермера, однако оказались в мексиканском квартале Мадеры, где принялись глазеть на девиц, попытавшись заодно кое-кого из них снять — для него и для Рики.
А потом, когда на виноградную страну опустились лиловые сумерки, я обнаружил, что молча сижу в машине, а Понзо препирается у кухонной двери со старым американцем, пытаясь сбить цену на арбуз, который старик вырастил у себя на заднем дворе.
Арбуз мы заполучили и немедленно съели, а корки выбросили на грязный тротуар у стариковского дома.
По темнеющим улицам шли хорошенькие девочки.
Я сказал:
— Какого черта, где мы?
— Не волнуйся, дружище, — ответил здоровяк Понзо.
— Завтра мы заработаем кучу денег, а сегодня не о чем волноваться.
Мы вернулись обратно, захватили Терри с братом и малышом и сквозь ночные шоссейные огни покатили во Фресно.
Все были безумно голодны.
Во Фресно, проскочив железнодорожное полотно, мы выехали на буйные улицы мексиканского квартала.
Из окон высовывались поглазеть на вечерние воскресные улицы странного вида китайцы. Важно расхаживали мексиканочки в брючках, из музыкальных автоматов гремели звуки мамбо. Словно в канун Дня Всех Святых, все было увешано гирляндами огней.
Мы направились в мексиканский ресторан, где заказали тако и пюре из пятнистых бобов в тортильях; обед был просто отменный.
Я вынул свою последнюю замусоленную пятерку, которая еще как-то связывала меня с побережьем Нью-Джерси, и заплатил за нас с Терри.
Теперь у меня оставалось четыре доллара.
Мы с Терри посмотрели друг на друга.
— Где мы будем ночевать, крошка?