На следующий день ребята снова явились и отправились на навозном грузовике за виски. Вернувшись в палатку, они радостно напились.
Ночью Понзо заявил, что на улице похолодало, и улегся спать у нас на полу, завернувшись в здоровенный кусок брезента, всю ночь издававший запах коровьих лепешек.
Терри его люто возненавидела. Она сказала, что Понзо вертится возле ее брата, чтобы быть поближе к ней.
Нас с Терри ждала неминуемая голодная смерть, поэтому утром я начал обходить округу, пытаясь наняться сборщиком хлопка.
Все советовали мне перейти шоссе и обратиться на ферму, расположенную напротив нашего палаточного лагеря.
Туда я и направился. Фермер был с женщинами на кухне.
Выйдя, он выслушал меня и предупредил, что платит всего три доллара за сто фунтов собранного хлопка.
Вообразив, что за день легко соберу фунтов триста, я согласился.
Фермер вынес из амбара несколько больших парусиновых мешков и сказал, что сбор хлопка начинается на рассвете.
Исполненный ликования, я помчался к Терри.
На шоссе наскочил на ухаб грузовик, перевозивший виноград, и на раскаленный асфальт высыпались громадные виноградные гроздья.
Я подобрал их и принес домой.
Терри была страшно рада.
— Мы с Джонни пойдем тебе помогать.
— Вот еще! — сказал я.
— Только этого не хватало!
Позавтракали мы виноградом, а вечером явился Рики с батоном хлеба и фунтом рубленого шницеля, и мы устроили пикник.
В палатке побольше, что стояла рядом с нашей, жило целое семейство странствующих сборщиков хлопка. Дед целыми днями сидел на стуле — для такой работы он был слишком стар; сын и дочь со своими детьми на рассвете гуськом переходили шоссе, направляясь на плантацию моего фермера, и приступали к работе.
На следующее утро я отправился туда вместе с ними.
Они сказали, что на рассвете хлопок тяжелеет от росы и можно заработать больше денег, чем днем.
Однако сами они трудились весь день, от зари до зари.
Их дед приехал из Небраски во время великого бедствия тридцатых годов — того самого облака пыли, о котором рассказывал мой ковбой из Монтаны, — приехал вместе со всей семьей на грузовике-развалюхе.
С тех пор они не покидали Калифорнии.
Они любили работать.
За десять лет сын старика довел число своих детей до четырех, и некоторые из них уже подросли и могли собирать хлопок.
И за это время из нищих оборванцев с плантаций Саймона Легри они превратились в довольных собой, уважаемых людей, имеющих для жилья вполне приличные палатки, — вот и вся история.
Своей палаткой они очень гордились.
— Вы когда-нибудь вернетесь в Небраску?
— Вот еще! Что там делать?
Вот жилой прицеп купить нам и впрямь надо.
Мы согнулись и начали собирать хлопок.
Эти было просто здорово.
За полем стояли палатки, а еще дальше — увядающие бурые хлопковые плантации, скрывавшиеся из вида близ изрытых сухими речными руслами предгорий, за которыми начинались покрытые снегом и окутанные голубым утренним воздухом Сьерры.
Да, это вам не посуду мыть на Саут-Мэйн-стрит!
Вот только о сборе хлопка я не имел ни малейшего понятия.
Уйма времени уходила у меня на то, чтобы отделить белый шарик от его хрустящего основания; остальные делали это одним щелчком.
Более того, у меня начали кровоточить кончики пальцев; я нуждался либо в перчатках, либо в большем опыте.
С нами в поле была пожилая негритянская семейная пара. Они собирали хлопок с той же благословенной Богом покорностью, что и их деды в Алабаме еще до Гражданской войны. Согбенные и унылые, они двигались вдоль своих рядов, и мешки их становились все более пухлыми.
У меня заболела спина.
Однако стоять на коленях, прячась в земле, было просто чудесно.
Почувствовав желание отдохнуть, я отдыхал, зарывшись лицом в подушку бурой влажной земли, и слушал пение птиц.
Я решил, что нашел свое призвание.
Появились машущие мне с края разогретого притихшим жарким полднем поля Джонни и Терри, они тоже включились в работу.
Будь я проклят, если малыш Джонни не оказался проворней меня! А уж Терри была проворней вдвое.
Они ушли вперед и оставляли мне груды очищенного хлопка, которые я перекладывал в мешок. Терри укладывала свой хлопок искусно, а Джонни — в маленькие игрушечные кучки.
Стараясь не слишком отставать, я с грустью плелся сзади.
Что я за старик такой, что не в состоянии содержать собственную задницу, не говоря уж о близких мне людях?!
Весь день они провели со мной.
Когда солнце стало багровым, мы в изнеможении потащились назад.
У края поля я бросил свою ношу на весы; в ней оказалось пятьдесят фунтов, и я получил полторы монеты.