Потом я одолжил у одного из сезонников велосипед и съездил по Дороге 99 в бакалейную лавку у перекрестка, где купил консервированные вареные спагетти с тефтелями, хлеб, масло, кофе и торт, и покатил назад с висящей на руле сумкой. Навстречу мне неслись машины в сторону Лос-Анджелеса; те, что ехали во Фриско, преследовали меня по пятам.
Всю дорогу я поднимал глаза к темному небу и молил Бога дать мне хоть какой-то просвет в жизни, дать еще один шанс что-то сделать для маленьких людей, которых я люблю. Там, наверху, никто не обращал на меня никакого внимания.
Мне надо было искать этот шанс самому.
А покой моей душе вернула Терри — в палатке она разогрела еду на плите, а я так устал и проголодался, что обед показался мне несравненным.
Вздыхая, словно старый чернокожий сборщик хлопка, я откинулся на кровать и выкурил сигарету.
В прохладной ночи лаяли собаки.
Рики и Понзо по вечерам больше не заходили, и меня это вполне устраивало.
Терри свернулась калачиком рядом со мной, Джонни уселся мне на грудь, и они принялись рисовать в моем блокноте зверей.
Свет нашей палатки терялся в пугающе бескрайней равнине.
Из придорожного трактира доносилась до нас через поля исполненная печали ковбойская музыка.
Мне было грустно и хорошо.
Я поцеловал свою малютку, и мы погасили свет.
Наутро палатка провисла от росы. Я встал, взял полотенце и зубную щетку и отправился в общий туалет мотеля. Вернувшись, я надел брюки, которые изодрал, ползая на коленях по земле, и которые вечером зашила Терри, надел свою потрепанную соломенную шляпу, раньше служившую Джонни игрушкой, взял парусиновый мешок для хлопка и направился на ту сторону шоссе.
Каждый день я зарабатывал около полутора долларов.
Их как раз хватало на продукты, за которыми я ездил по вечерам на велосипеде.
Шли дни.
Я позабыл о Востоке, о Дине с Карло и о распроклятой дороге.
Мы с Джонни непрерывно играли; он любил падать на кровать, после того как я подброшу его в воздух.
Терри сидела и чинила одежду.
Я был полнокровным земным человеком, таким, каким видел себя в мечтах в Патерсоне.
Поговаривали, что муж Терри вернулся в Сабинал и разыскивает меня; к встрече с ним я был готов.
Как-то ночью в придорожном трактире обезумели сезонники: привязав к дереву человека, они до неузнаваемости избили его палками.
Тогда я спал и лишь потом услышал об этом.
После этого случая я принес в палатку большую палку — ведь им вполне могло прийти в голову, что мы, мексиканцы, оскорбляем своим присутствием их трейлерный лагерь.
Разумеется, они и меня считали мексиканцем; в какой-то мере я им и был.
Но наступил октябрь, и ночами стало намного холоднее.
У семейства сезонников была дровяная печь, и они собирались остаться на зиму.
У нас не было ничего, вдобавок подходило время платить за палатку.
Мы с Терри с горечью поняли, что пора уезжать.
— Возвращайся к своим, — сказал я.
— Ради Бога, ты же не можешь мотаться по палаткам с таким малюткой, как Джонни. Бедный малыш совсем продрог.
Терри заплакала, решив, что я осуждаю ее за отсутствие материнских инстинктов, у меня же и в мыслях этого не было.
Когда в один из хмурых дней появился на грузовике Понзо, мы решили навестить семью Терри — выяснить, что у них на уме.
Но мне нельзя было им показываться, я должен был прятаться в виноградниках.
Мы отправились в Сабинал. Грузовик сломался, и одновременно начался проливной дождь.
Сидя в кабине, мы проклинали все на свете.
Понзо вылез и усердно трудился под дождем.
В конце концов он оказался неплохим малым.
Мы пообещали друг другу закатить еще одну грандиозную гулянку и направились в ветхий покосившийся бар в мексиканском квартале, где часок просидели за пивом.
Подошла к концу моя поденная работа на хлопковой плантации.
Я вновь ощутил призывную тягу к прежней жизни.
Через всю страну я отправил тетушке грошовую открытку, попросив еще пятьдесят долларов.
Мы поехали к домику, где жила семья Терри.
Он стоял на старой дороге, которая бежала среди виноградников.
Когда мы добрались туда, уже стемнело.
Терри с Понзо высадили меня в четверти мили от домика и подъехали к самой двери.
Оттуда хлынул свет. Шестеро братьев Терри играли на гитаре и пели.
Старик пил вино.
Мне были слышны перекрывающие пение выкрики и ругань.
Терри называли шлюхой за то, что она бросила своего никчемного муженька и уехала в Лос-Анджелес, оставив им Джонни.