Старик орал.
Однако, как это всегда бывает у великих феллахских народов всего мира, верх взяла печальная бровастая мамаша, и Терри было разрешено вернуться домой.
Братья перешли на веселые легкомысленные песенки.
Съежившись на холодном дождливом ветру, я наблюдал за всем этим с другого края унылых виноградников октябрьской долины.
Душу мою переполняла великолепная песня
«Мой любимый», я вспомнил, как поет ее Билли Холидей. В кустах я устроил свой собственный концерт.
«Встретимся мы, и ты вытрешь мне слезы, зашепчешь мне ласковые слова, поцелуешь, обнимешь — о, что мы теряем! Где же ты, мой любимый…» Дело тут не столько в словах, сколько в прекрасной гармоничной мелодии и в том, как Билли ее поет — как женщина, которая в мягком свете лампы нежно гладит волосы своего мужчины.
Завывал ветер.
Я продрог.
Вернулись Терри и Понзо, и мы с грохотом умчались на старом грузовичке на встречу с Рики.
Рики теперь жил с женщиной Понзо, Большой Рози. Мы посигналили ему на узкой улочке с покосившимися лачугами.
Большая Рози вышвырнула его вон.
Рушилось буквально все.
Той ночью мы спали в грузовике.
Терри, конечно, крепко обняла меня и просила не уезжать.
Она сказала, что заработает на сборе винограда и этих денег хватит нам обоим. А я тем временем мог бы жить в амбаре Фермера Хеффелфингера, на той же дороге, где живет ее семья.
Мне бы ничего не пришлось делать — знай себе сиди целый день на травке и ешь виноград.
«Тебе это подходит?»
Утром двоюродные братья Терри посадили нас в другой грузовик.
Неожиданно до меня дошло, что тысячи мексиканцев в округе знают о нас с Терри все и что эта история представляет для них пикантную, романтическую тему для разговора.
Двоюродные братья были очень вежливы и просто обаятельны.
Стоя в кузове, я улыбался в ответ на их шутки и рассказывал о том, где побывал на войне и что такое килевая качка.
Каждый из пятерых двоюродных братьев был славным малым.
Похоже, они принадлежали к той ветви Терриной семьи, которой чужда была неуемная суетливость ее братца.
И все-таки я полюбил этого безумного Рики.
Он поклялся, что приедет ко мне в Нью-Йорк.
Я представил себе его в Нью-Йорке, как он там откладывает все на свете до manana.
В тот день он напился и затерялся где-то в поле.
На перекрестке я слез с грузовика, а двоюродные братья повезли Терри домой.
От дома они весело замахали мне руками: отца с матерью не было, они ушли собирать виноград.
Так что до вечера дом был в моем распоряжении.
Это была четырехкомнатная лачуга. Я не представлял себе, как она могла вместить столь многочисленное семейство.
Над умывальником кружились мухи.
Сеток от насекомых не было, прямо как в песне:
«Окно разбито, и внутрь хлещет дождь».
Оказавшись наконец в родном доме, Терри принялась греметь кастрюлями.
Надо мной хихикали две ее сестрицы.
На дороге орали маленькие дети.
Когда из-за облаков моего последнего дня в долине показалось багровое солнце, Терри отвела меня в амбар Фермера Хеффелфингера.
У Фермера Хеффелфингера близ той же дороги была процветающая ферма.
Мы набрали упаковочных корзин, Терри принесла из дома одеяла, и я отлично устроился, если не считать того, что под самой крышей амбара притаился громадный волосатый тарантул.
Терри сказала, что, если я его не потревожу, он меня не тронет.
Я лег на спину и уставился на него.
Потом пошел на кладбище и влез на дерево.
На дереве я запел
«Голубые небеса».
Терри и Джонни сидели в траве; мы ели виноград.
В Калифорнии высасывают из винограда сок, а шкурку выплевывают — подлинная роскошь.
Сгустились сумерки.
Терри пошла домой ужинать, а в девять часов вернулась в амбар с отменными тортильями и бобовым пюре.