В винограднике она холодно поцеловала меня и пошла прочь вдоль рядов лозы.
Разойдясь на двенадцать шагов, мы оба обернулись — ведь любовь это дуэль — и в последний раз взглянули друг на друга.
— Увидимся в Нью-Йорке, Терри, — сказал я.
Через месяц она хотела поехать с братом в Нью-Йорк.
Но мы оба знали, что ей это не удастся.
Через сотню футов я обернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее.
Она спокойно шла к лачуге с тарелкой из-под моего завтрака в руке.
Склонив голову, я наблюдал за ней.
Ничего не поделаешь, я вновь собрался в дорогу.
Я направился в Сабинал по шоссе, грызя сорванные с дерева грецкие орехи.
Балансируя на рельсе железной дороги «Сазерн Пасифик», я миновал водонапорную башню и фабрику.
С каждым шагом что-то во мне умирало.
На железнодорожном телеграфе я должен был получить перевод из Нью-Йорка.
Телеграф был закрыт.
Я выругался и уселся ждать на ступеньки.
Вернулся кассир, он пригласил меня войти.
Деньги были на месте. Тетушка опять спасла мою ленивую задницу.
— Как по-вашему, кто в будущем году выиграет Мировую серию? — спросил старый изможденный кассир.
До меня вдруг дошло, что уже осень и что я возвращаюсь в Нью-Йорк.
Я зашагал вдоль железнодорожного полотна, среди нескончаемого печального октябрьского света долины, надеясь, что мимо пройдет товарняк и я смогу присоединиться к жующим виноград бродягам и посмеяться вместе с ними над газетным юмором.
Поезд так и не появился.
Я вышел на шоссе и сразу поймал попутку.
Это была самая стремительная и шумная поездка в моей жизни.
Водитель был скрипачом из калифорнийского ковбойского ансамбля.
Его новенький автомобиль мчал со скоростью восемьдесят миль в час.
— За рулем я не пью, — сказал он и протянул мне бутылку; я отхлебнул и вернул ему.
— Да какого черта! — воскликнул он и тоже выпил.
Двести пятьдесят миль от Сабинала до Лос-Анджелеса мы проехали невероятно быстро — за четыре часа.
Он высадил меня прямо перед зданием «Коламбиа Пикчерс» в Голливуде. Я явился туда как раз вовремя и забежал забрать свой отвергнутый сценарий.
Потом я купил билет на автобус до Питсбурга.
На весь путь до Нью-Йорка денег у меня не хватало.
На этот счет я решил побеспокоиться, когда доберусь до Питсбурга.
Автобус отходил в десять, и у меня было четыре часа, чтобы одному побродить по Голливуду.
Перво-наперво я купил батон хлеба и салями и соорудил себе в дорогу десяток бутербродов.
У меня остался доллар.
Усевшись на низкую цементную стенку позади голливудской автостоянки, я принялся делать свои бутерброды.
Пока я трудился над этой нелепой задачей, в небо, в это гудящее небо Западного Побережья, вонзились яркие лучи солнечных прожекторов голливудской премьеры.
Вокруг меня шумел сумасшедший большой город на золотом берегу.
Вот и вся моя голливудская карьера — в свой последний вечер в Голливуде я брызгал себе на колени горчицей, сидя позади автостояночного сортира.
14
На рассвете мой автобус мчался по пустыне Аризона — Индио, Блайт, Сейлом (где она танцевала); бескрайние пересохшие пространства, уходящие на юг, к мексиканским горам.
Потом мы повернули на север, к горам Аризоны, Флагстаффу, городкам среди скал.
У меня была книга, которую я стащил в голливудском ларьке, —
«Le Grand Meaulnes» Алена-Фурнье, — но я предпочитал читать проплывающий за окошком американский пейзаж.
Каждая рытвина, каждый подъем и ровный участок обостряли мою тоску по дому.
В кромешной ночной тьме мы миновали Нью-Мексико; хмурый рассвет застал нас в Далхарте, Техас; унылым воскресным днем мы один за другим проезжали равнинные городки Оклахомы; в сумерках — Канзас.
Автобус мчался дальше.
Я возвращался в октябре.
Все возвращаются домой в октябре.
В полдень мы приехали в Сент-Луис.