Он купил сигареты.
Жесты его стали жестами настоящего ненормального.
Казалось, он все делает одновременно: трясет головой вверх-вниз и по сторонам, неустанно машет руками, торопливо идет, садится, кладет ногу на ногу, вытягивает их, встает, потирает руки, потирает ширинку, подтягивает брюки, глядит вверх, произносит «хм», и вдруг глаза смотрят в разные стороны, чтобы ничего не упустить.
Вдобавок он то и дело двигал меня кулаком в бок и говорил, говорил, говорил.
В Тестаменте было не по сезону холодно, шел снег.
Дин стоял на длинной, открытой всем ветрам главной улице, идущей вдоль железной дороги, он был в одной футболке с короткими рукавами и съехавших на бедра брюках с расстегнутым ремнем — впечатление было такое, словно он собирается их снять.
Он подошел к машине и сунул голову внутрь, чтобы поговорить с Мерилу, потом попятился, размахивая перед ней руками:
— Да, да, я знаю!
Я знаю тебя, я знаю тебя, любимая!
Смех его был смехом маньяка; начинался он с негромких низких тонов, а к концу переходил на высокие и резкие — ни дать ни взять смех маньяка на радио, разве что быстрее и ближе к хихиканью.
Отсмеявшись, он снова переходил на деловой тон.
У нас не было причин ехать в центр, но он причины нашел.
Он всех нас заставил суетиться: Мерилу — искать продукты для завтрака, меня — газету со сводкой погоды, Эда — сигары.
Дин просто обожал курить сигары.
Одну он выкурил за газетой и разговором.
— Ага, наши вонючие святые американские болтуны из Вашингтона сулят нам лишние хлопоты… гм-мм!.. Ого!
И он выскочил из машины и помчался любоваться темнокожей девушкой, которая только что прошла мимо вокзала.
— Поглядите на нее, — произнес он с идиотской ухмылкой, выставив вперед слабый указующий перст, — эта черномазенькая очень даже ничего.
Ах!
Хмм!
Мы сели в машину и понеслись назад, к дому моего брата.
До этого я проводил тихое Рождество в деревне — что и осознал, когда мы вернулись в дом и я увидел рождественскую елку, подарки, почувствовал запах жарящейся индейки и послушал, о чем говорят родственники, но мною уже вновь владело помешательство, и имя этому помешательству было Дин Мориарти. Я вновь был во власти дороги.
2
Мы уложили мебель брата на заднее сиденье и выехали затемно, пообещав обернуться за тридцать часов — тысячу миль на север и обратно на юг за тридцать часов.
Но так хотел Дин.
Поездка была нелегкой, но никто из нас этого не заметил. Обогреватель не работал, и в результате ветровое стекло затуманилось и покрылось ледяной коркой. На скорости семьдесят Дин то и дело высовывался и протирал стекло тряпкой, чтобы устроить смотровую щель.
«Ах, священная дыра!»
В просторном «хадсоне» впереди нашлось место всем четверым.
Колени мы укрыли одеялом.
Радио не работало.
Это была совершенно новая машина, купленная пять дней назад, и она уже сломалась.
К тому же за нее был выплачен только первый взнос.
На север, к Вашингтону, мы отправились по 301-й дороге — прямому двухрядному шоссе, на котором было не слишком оживленно.
И говорил только Дин, все остальные молчали.
Он яростно жестикулировал и для пущей убедительности даже наклонялся ко мне, иногда отпуская руль, и все же машина летела прямо, как стрела, ни разу не отклонившись от белой линии посередине дороги — линии, которая раскручивалась, лаская наше левое переднее колесо.
Дина заставило приехать совершенно бессмысленное стечение обстоятельств, да и я поехал с ним без всякой на то причины.
В Нью-Йорке я ходил в университет и крутил роман с девушкой по имени Люсиль — красивой итальянкой с чудесными золотистыми волосами, на которой даже хотел жениться.
Все эти годы я искал женщину, на которой захотел бы жениться.
Ни с одной девушкой я не мог познакомиться, не представив себе, какой она станет женой.
Я рассказал о Люсиль Дину и Мерилу.
Мерилу принялась меня о ней расспрашивать, ей уже не терпелось с ней познакомиться.
Мы промчались через Ричмонд, Вашингтон, Балтимор, а потом по извилистой проселочной дороге в сторону Филадельфии и все говорили и говорили.
— Я хочу жениться на одной девушке, — сказал я им, — и с ней моя душа пребудет в покое до самой старости.
Не вечно же все это будет продолжаться — все это безумие и вся эта суета.
Мы должны куда-то уехать, что-то найти.
— Вот именно, старина, — сказал Дин, — мне давно уже по душе это твое стремление к дому, к женитьбе, ко всем этим прекрасным вещам, которыми полна твоя душа.
Это была грустная ночь. И это была веселая ночь.
В Филадельфии мы зашли в буфет и на последний доллар полакомились гамбургерами.
Буфетчик — было три часа утра — услыхал, как мы говорили о деньгах, и сказал, что угостит нас гамбургерами и кофе, если мы возьмемся вымыть посуду: не пришел его постоянный работник.
Недолго думая, мы согласились.