Карло Маркс пришел со стихами под мышкой и уселся в мягкое кресло, уставившись на нас своими глазками-бусинками.
Первые полчаса он отказывался что-либо произнести; во всяком случае, отказывался брать разговор на себя.
Со времен Денверской Хандры он успел утихомириться; виной тому была Дакарская Хандра.
В Дакаре, отрастив бороду, он бродил по глухим, отдаленным улицам с маленькими детьми, которые отвели его к колдуну, и тот предсказал ему судьбу.
У него были снимки, сделанные на улочках с шаткими хижинами из дерна — на унылой окраине Дакара.
Карло сказал, что на обратном пути едва не бросился за борт, как Харт Крейн.
Дин сидел на полу с музыкальной шкатулкой в руках, в крайнем изумлении вслушиваясь в звучавшую оттуда песенку
«Прекрасная любовь».
— Что за чертовы колокольчики там звенят?
Только послушайте!
Давайте-ка все вместе заглянем в этот ящик и узнаем его секрет. Ну и ну — звенят себе и звенят!
Эд Данкел тоже сидел на полу. Он взял мои барабанные палочки и вдруг начал тихо отстукивать ритм под едва слышную музыку шкатулки.
Все затаили дыхание.
«Тик… так… тик-тик… так-так».
Дин оттопырил ухо ладонью, челюсть его отвисла; он сказал:
— Ах!
Ого!
Прищурившись, Карло наблюдал за этим тупым безумием.
Наконец он хлопнул себя по колену и произнес:
— Я хочу сделать заявление.
— Да?
Да?
— Какой смысл в этом путешествии в Нью-Йорк?
Что за жалким делом вы сейчас заняты?
Я хочу сказать, старина, куда едешь ты?
Куда едешь ты, Америка, в своем сверкающем в ночи автомобиле?
— Куда едешь ты? — эхом отозвался Дин, не закрывая рта.
Мы сидели, не зная, что и сказать; говорить больше было не о чем.
Оставалось только ехать.
Дин вскочил и заявил, что пора возвращаться в Виргинию.
Он принял душ, я приготовил большую деревянную миску риса, добавив туда все, что оставалось в доме, Мерилу заштопала Дину носки, и мы были готовы к отъезду.
Взяв с собой Карло, мы направились в Нью-Йорк.
С Карло мы договорились увидеться через тридцать часов, как раз в канун Нового года.
Была ночь.
Мы оставили его на Таймс-сквер и поехали назад, через платный туннель — в Нью-Джерси, а там выехали на дорогу.
Сменяя друг друга за рулем, мы с Дином добрались до Виргинии за десять часов.
— Ну вот, мы в первый раз одни и можем говорить хоть годами, — сказал Дин.
И он проговорил всю ночь.
Будто во сне, мы вновь промчались сквозь спящий Вашингтон, вновь оказались в девственных дебрях Виргинии, на рассвете пересекли реку Аппоматтокс и в восемь утра затормозили у двери дома Рокко. И все это время Дин был чрезвычайно возбужден всем, что видел, всем, о чем говорил, каждой деталью и каждым мгновением.
Он был совершенно без ума от подлинной веры.
— И теперь-то уж никто нам не скажет, что Бога нет.
Мы ведь прошли все стадии.
Ты же помнишь, Сал, как я в первый раз приехал в Нью-Йорк и хотел, чтоб Чед Кинг растолковал мне Ницше.
Чувствуешь, как давно?
Все чудесно, Бог существует, мы знаем, что такое время.
Начиная с греков, все исходные утверждения были ложными.
С помощью геометрии и геометрических систем мышления ничего не добьешься.
Вот в чем все дело!
— Он сунул палец в кулак; машина шла точнехонько по прямой, словно зацепившись за линию.
— И не только в этом, мы ведь с тобой понимаем, что мне попросту не хватает времени объяснить, откуда я знаю, да и откуда ты знаешь, что Бог есть.