Где-то посреди этого разговора я принялся жаловаться на жизненные передряги — на то, как бедна моя семья, как сильно я хочу помочь Люсиль, которая тоже бедна и вдобавок имеет дочь.
— Видишь ли, передряги — это слово-обобщение, оно говорит о том, где именно находится Бог.
Главное — не вешать носа.
У меня даже в башке звенит! — вскричал он, сжав руками голову.
Потом он выскочил из машины за сигаретами — ни дать ни взять Граучо Маркс с его яростной твердой походкой, с его развевающимися фалдами, разве что на Дине не было фрака.
— После Денвера, Сал, я все думал и думал о многих вещах — и каких вещах!
Все время, что я провел в исправительной школе, я был просто молокососом, я самоутверждался: угонял машины и этим бессознательно выражал свою позицию — нашел, чем кичиться!
Теперь у меня нет тюремных проблем.
Насколько я понимаю, в тюрягу я больше не попаду.
Все остальное — не моя вина.
Мы миновали малыша, который бросался камнями в автомобили.
— Подумать только! — сказал Дин.
— В один прекрасный день он пробьет камнем ветровое стекло, и какой-нибудь парень разобьется и умрет — из-за этого малютки.
Понимаешь, что я имею в виду?
Не сомневаюсь — Бог есть.
Я просто знаю наверняка, что, пока мы катим по этой дороге, с нами ничего не случится, даже когда ты поведешь машину, как бы ты ни боялся руля, — (я терпеть не мог сидеть за рулем и водил машину очень осторожно), — все будет происходить само собой, ты не съедешь с дороги, и я смогу спокойно поспать.
Более того — мы знаем Америку, мы дома. В Америке я могу поехать куда угодно и получить что захочу, потому что в каждом ее уголке все одно и то же, я знаю людей, знаю, чем они занимаются.
Мы отдаем, мы берем, а потом удаляемся, уходя в недоступную пониманию радость, только вот удаляемся зигзагами.
Трудно было уяснить себе, о чем он говорил, но то, что хотел сказать, каким-то образом становилось чистым и ясным.
Он много раз употребил слово «чистый».
Мне и не снилось, что Дин может сделаться мистиком.
То были первые дни его мистицизма, который позднее приведет к странной, неряшливой святости в духе У. К. Филдза.
Даже моя тетушка вполуха, но с любопытством слушала его, когда той же ночью мы снова мчались на север, в Нью-Йорк, с мебелью на заднем сиденье.
Теперь, когда в машине сидела тетушка, Дин перешел к рассказу о тонкостях своей работы в Сан-Франциско.
Мы выслушали все до мелочей об обязанностях тормозного кондуктора, что иллюстрировалось всякий раз, как мы проезжали станцию, а однажды Дин даже выпрыгнул из машины, чтобы показать мне, как тормозной кондуктор передает на идущий по соседней ветке встречный поезд стакан виски.
Тетушка удалилась на заднее сиденье и уснула.
Из Вашингтона в четыре утра Дин опять позвонил в Фриско за счет Камиллы.
А не успели мы выехать из Вашингтона, как с нами поравнялась полицейская машина с включенной сиреной, и, хоть мы и ползли тридцать миль в час, нас обвинили в превышении скорости.
Виноват был наш калифорнийский номерной знак.
— Вы что, ребятки, думаете, раз вы из Калифорнии, так можете и здесь ездить с такой скоростью?
Я пошел вместе с Дином к сержанту, и мы попытались объяснить полицейским, что у нас нет денег.
Они заявили, что, если мы денег не добудем, Дину придется провести ночь в камере.
У тетушки, конечно, были пятнадцать долларов; всего у нее было двадцать, и на штраф хватило.
А пока мы препирались с полицейскими, один из них вышел взглянуть на тетушку, которая, укутавшись одеялом, сидела в машине.
Она его увидела.
— Не беспокойтесь, я не гангстерша и у меня нет оружия.
Если хотите осмотреть машину, милости просим.
Мы с племянником едем домой, а эта мебель не украдена, это мебель племянницы, она только что родила и переезжает в новый дом.
Ошеломленный «Шерлок» вернулся в участок.
Тетушке все же пришлось заплатить за Дина штраф, иначе мы застряли бы в Вашингтоне, ведь у меня не было водительских прав.
Дин пообещал вернуть деньги, что и впрямь сделал, ровно через полтора года — к приятному удивлению тетушки.
Моя тетушка — почтенная женщина, и, долго прожив в этом печальном мире, она прекрасно его изучила.
Она рассказала нам о полицейском.
— Он прятался за деревом и пытался разглядеть, как я выгляжу.
Я ему сказала… я сказала, если хочет, пусть обыщет машину.
Мне стыдиться нечего.
Она знала, что Дину есть чего стыдиться, да и мне тоже, раз уж я с Дином связался, и мы с ним грустно все это выслушали.
Однажды тетушка сказала, что в мире не настанет покоя до тех пор, пока мужчины не бросятся своим женщинам в ноги, чтобы молить их о прощении.
Но Дин это знал; он много раз об этом говорил.
— Я все молил и молил Мерилу понять, что между нами вечная, мирная, чистая любовь, умолял ее отбросить всякие дрязги — и она понимает. А в душе хочет совсем другого — ей нужен я, весь, целиком. Она никак не поймет, как сильно я ее люблю, она меня просто погубит.