Должно быть, все это имело некое отношение к Скитальцу в саване.
Как-то мы с Карло Марксом уселись на стулья — колени к коленям, лицом к лицу, и я рассказал ему свой сон про страшного араба, который преследовал меня в пустыне; от которого я пытался скрыться; который наконец нагнал меня, когда я уже почти достиг Спасительного Города.
«Кто это был?» — спросил Карло.
Мы задумались.
Я предположил, что это был я сам, только закутанный в саван.
Но это не так.
Что-то, кто-то, некий дух неотступно следовал за всеми нами через пустыню жизни, чтобы непременно схватить нас, прежде чем мы достигнем небес.
Конечно, вспоминая об этом теперь, я понимаю, что это могла быть только смерть; смерть овладеет всеми нами прежде небес.
Единственное, по чему мы тоскуем при нашей жизни, что заставляет нас вздыхать, и стонать, и испытывать сладкое головокружение, — это воспоминание о некоем утерянном блаженстве, которое, быть может, было испытано еще в материнском чреве и может быть обретено вновь (хоть нам и не по нутру это признавать) только в смерти.
Однако кому охота умирать?
В вихре событий я в глубине души никогда об этом не забывал.
Я рассказал об этом Дину, и он моментально признал тут всего лишь простое стремление к чистой смерти; а раз уж никто из нас никогда не вернется в жизнь, то и поделать тут ничего нельзя, и тогда я с ним согласился.
Мы отправились на поиски нью-йоркской компании моих друзей.
Цветы безумия распускались и здесь.
Сперва мы пошли к Тому Сэйбруку.
Том — грустный красивый малый, мягкий, великодушный и сговорчивый, вот только время от времени у него вдруг случаются приступы депрессии, и тогда он, не сказав никому ни слова, мчится прочь.
А в тот вечер он был вне себя от радости.
— Сал, где ты отыскал таких замечательных людей?
Я раньше и не встречал подобных.
— Они с Запада.
Дин получал свой балдеж. Он поставил джазовую пластинку, схватил Мерилу, крепко сжал ее в объятиях и принялся запрыгивать на нее в такт музыке.
А она отскакивала назад.
Это был настоящий танец любви.
Появился в окружении многочисленных друзей Иэн Макартур.
Начался новогодний уик-энд, и длился он три дня и три ночи.
Целыми компаниями мы набивались в «хадсон» и мотались по заснеженным нью-йоркским улицам с вечеринки на вечеринку.
На самую грандиозную вечеринку я привел Люсиль и ее сестру.
Когда Люсиль увидела меня с Дином и Мерилу, лицо ее потемнело — она ощутила то безумие, которое они в меня вселили.
— Когда ты с ними, ты мне не нравишься.
— Да брось ты, мы просто веселимся.
Живем-то один раз.
Вот и наслаждаемся жизнью.
— Нет, грустно все это, и мне это не по душе.
Потом ко мне пристала со своей любовью Мерилу. Она сказала, что Дин собирается остаться с Камиллой, а она хочет, чтобы я уехал с ней.
— Поедем с нами в Сан-Франциско.
Будем жить вместе.
Я стану твоей девушкой.
Но я знал, что Дин любит Мерилу, и вдобавок я знал, что Мерилу поступает так, чтобы вызвать ревность Люсиль, а это мне было и вовсе ни к чему.
Как бы то ни было, а слюнки при виде этой ароматной блондиночки у меня текли.
Увидев, что Мерилу заталкивает меня в каждый угол, клянется в вечной любви и заставляет целоваться, Люсиль приняла приглашение Дина посидеть в машине. Однако они всего лишь поболтали и выпили немного южного самогона, который я оставил в отделении приборного щитка.
Все смешалось, и все рушилось.
Я знал, что теперь моя связь с Люсиль долго не продлится.
Она хотела, чтобы я был таким, как надо ей.
Она была замужем за портовым грузчиком, который с ней дурно обращался.
Я очень хотел жениться на ней, хотел забрать к себе ее маленькую дочь и все такое прочее — если она разведется с мужем. Но на развод и денег-то не хватало, и все предприятие выглядело безнадежным, к тому же Люсиль никогда бы меня не поняла, потому что я люблю слишком многие вещи и просто чумею и зацикливаюсь, носясь от одной падающей звезды к другой, пока не упаду сам.
Это все ночь, это она все с нами проделывает.
Мне нечего было предложить кому бы то ни было — разве что собственное смятение.
Вечеринки были чудовищные. В подвальную квартирку на Западных Девяностых набилась по меньшей мере сотня гостей.
Даже котельная была полна народу.
Что-то творилось в каждом углу, на каждой кровати и кушетке — не оргия, нет, просто новогодняя вечеринка с истошными воплями и дикой радиомузыкой.