Долгое время в бар «Ритци» наведывался Кинси, он брал у некоторых ребят интервью. Я был там в 1945-м, в ночь, когда приходил его помощник.
Он взял интервью у Хассела и у Карло.
Вернувшись в нашу берлогу, мы застали Мерилу в постели.
Данкел выгуливал по Нью-Йорку своего призрака.
Дин рассказал о нашем уговоре Мерилу.
Она пришла в восторг.
В себе я так уверен не был.
Мне еще предстояло доказать, на что я способен.
Кровать эта некогда служила смертным ложем для довольно крупного мужчины и посередине была продавлена.
В этом углублении лежала между мной и Дином Мерилу, а мы с ним, не зная, что и сказать, пытались удержаться на загнутых кверху краях матраса.
Я произнес:
— А, черт, не могу я этого сделать.
— Давай, старина, ты же обещал, — сказал Дин.
— А как Мерилу? — спросил я.
— Ну, Мерилу, ты-то что думаешь?
— Давай действуй, — ответила она.
Она принялась меня ласкать, а я пытался позабыть о присутствии старины Дина.
Всякий раз, когда я осознавал, что там, во тьме, он прислушивается к каждому звуку, меня разбирал смех.
Это было ужасно.
— Боюсь, ничего не получится.
Может, ты на минутку выйдешь на кухню?
Дин вышел.
Мерилу была просто очаровательна, но я шептал:
— Давай подождем, давай станем любовниками в Сан-Франциско. Моя душа еще не готова.
Я был прав, и она это понимала.
Мы были тремя детьми земли, которые пытались принять какое-то решение в ночи и перед которыми во тьме поднимался на воздушном шаре весь груз прошедших веков.
В квартире стояла странная тишина.
Я вышел, похлопал Дина по плечу и велел ему идти к Мерилу, а сам завалился на кушетку.
Мне было слышно, как Дин что-то блаженно лопочет и как кровать под ним бешено ходит ходуном.
Только отсидев пять лет в тюрьме, можно дойти до таких маниакальных степеней беззащитности; преклонять колена у дверей, преграждающих путь к источнику нежности, сходить с ума от всецелого плотского проникновения к самым корням жизненного блаженства; вслепую отыскивать обратный путь — путь собственного прихода в этот мир.
Все это — результат многолетнего разглядывания сексуальных картинок за решеткой; разглядывания женских ножек и грудей в популярных журналах; осознания прочности стальных коридоров и податливости женщины, которой нет.
Тюрьма — это место, где вы убеждаете самого себя в том, что имеете право на жизнь.
Дин никогда не видел лица своей матери.
Каждая новая девушка, каждая новая жена, каждый новый ребенок вносили свою лепту в его плачевное обнищание.
Где его отец? Где старый бродяга Дин Мориарти, Жестянщик, путешествующий в товарных вагонах, подрабатывающий судомойкой в железнодорожных столовых и ковыляющий дальше, хмельными ночами валяющийся в темных закоулках, угасающий на угольных кучах, один за другим теряющий свои пожелтевшие зубы под заборами Запада?
У Дина были все права умирать сладостными смертями неповторимой любви своей Мерилу. Я не хотел вмешиваться, я хотел лишь последовать за ним.
Карло вернулся на рассвете и облачился в свой купальный халат.
В те дни он совсем не спал.
— Ох-хо! — простонал он.
Его бесил беспорядок на полу, бесили раскиданные повсюду брюки и платья, окурки, грязные тарелки и раскрытые книги — так проводили мы свой грандиозный форум.
Мир каждый день стонал от желания перевернуться, а мы занимались своими потрясающими исследованиями ночи.
Мерилу была вся в синяках после того, как по неведомой мне причине подралась с Дином; у него, в свою очередь, было расцарапано лицо.
Пришла пора ехать.
Мы направились ко мне — целая шайка из десяти человек — забрать мой мешок и позвонить в Новый Орлеан Старому Буйволу Ли, позвонить из бара, где мы давным-давно впервые разговорились с Дином, когда он возник у меня в дверях, чтобы научиться писать.
Почти через две тысячи миль до нас донесся хнычущий голос Буйвола:
— Послушайте, ребята, что, по-вашему, я должен делать с этой Галатеей Данкел?
Она здесь уже две недели — прячется у себя в комнате и ни со мной, ни с Джейн не разговаривает.
Этот тип, Эд Данкел, с вами?
Ради всего святого, везите его сюда и избавьте меня от нее.
Она спит в нашей лучшей спальне, а деньжата у нее кончились.